Артур немало удивился, когда услышал, что двоюродный брат стал захаживать в храм. «Совсем, видно, свихнулся!» — решил. Отец Артура был убежденным атеистом, в том же духе и сына воспитывал…
Мишка однажды заявился зимним вечером. Артур, прибежав по морозцу из школы, растапливал печку. Запас сухих дров заканчивался, а сырые поленья из привезенного только что воза гореть не желали. Артур извел впустую кучу берестяной растопки и целый коробок спичек. В сердцах плеснул остатки керосина из банки в топку и едва успел отпрянуть от пыхнувшего навстречу пламени.
В это время в сенях что-то пробрякало, кто-то брел неуверенно в потемках шаткими шагами. Дверь распахнулась, на пороге обстукивал снег с валенок Мишка.
— Ты это чего, братец? — он, изумленный, провел себе ладонями по щекам.
Артур заглянул в зеркало и побежал к рукомойнику отмывать следы копоти на лице.
— Да, живешь… вроде меня! — Мишка обвел взглядом пустынную горницу со столом посередине, с солдатской кроватью возле печки и библиотекой во всю стену от пола до потолка, где книги теснились на неструганных досках-полках.
Был Мишуня явно навеселе, долго не церемонясь и не ожидая особого приглашения, скинул с плеч ватник, сел за стол и торжественно выставил пол-литра.
— Слышал я, что приболел ты, брат, вот и решил проведать.
Артур еще топтался в замешательстве, сунулся было печку дальше расшуровывать, но дрова, чадя и щелкая, уже разгорелись.
— Так ты это… — Мишка распечатал бутылку, — притащи стаканчики да че-нить занюхать! Выпьем — учителя тоже люди! Глядишь, и полегчает тебе…
Артур сел напротив и, морщась, поддержал компанию.
Разговор этот затеял опять-таки Мишка…
С того вечера он стал заходить к Артуру частенько, когда посидеть и поразглагольствовать за бутылочкой, а когда и просто на пять минут попроведать — жив, и слава Богу!
— Ты знаешь, что мы с тобой — поповское отродье? — спросил однажды, подхохатывая, быстро подзахмелевший Мишка.
В ответ Артур пожал плечами: как-то родители об этом никогда не говорили, да и сам не интересовался.
— Прадед наш Николай был священником, настоятелем храма в городе, а наши матери, стало быть, ему внучками приходились, — продолжил Мишка. — В тридцать седьмом прадедов храм коммуняки закрыли, самого попа на улицу выгнали. А потом и вовсе арестовали как врага народа. Будто попы местные заговор против власти составили… Сын и вся его семейка от отца отреклись публично, через газету. Шкуру, что ль, свою спасали?
— А что дальше с прадедом было?
— Что-что? Говорят, шлепнули его вместе с двумя десятками попов и диаконов да закопали где-то в урочище на Поповых горах.
— Откуда об этом знаешь?
— Мать перед кончиной рассказала. То, что они из поповской-то породы, скрывали всю жизнь, боялись. Я после того и в храм иногда захожу, свечки за упокой ставлю… Потому так и живем, что не помним и не знаем ничего. Как безродные!
После ухода Мишки Артур, не раздеваясь, забрался на кровать и, пытаясь согреться под одеялом, долго не мог уснуть, раздумывал. Почему-то вспомнилось, как переглядывались при редких встречах мать с родной сестрой — быстро и сразу потупив виновато глаза. О Боге, о церкви в доме никогда не звучало ни словечка и прадеда-священника не поминали. Отреклись, видимо, напрочь. Да и Артур, если бы кто завел с ним разговор о «божественном», посмотрел бы на того как на помешанного.
Заныло вдруг все тело, стало мутить — опять подступала болезнь, но вскоре отпустило, и разлившаяся слабость перешла в дремоту: «Как, интересно, выглядел он, прадед-священник?…»
4
Священник старик, подоткнув за пояс полы поношенного, с заплатками, подрясника, опираясь на клюшку, отважно преодолевал лужи, разлитые по дороге осенними дождями.
Этот путь через весь город из Заречья до единственного еще не закрытого властями кладбищенского храма отец Николай проделывал почти каждое утро, пропускал только, уж когда совсем нездоровилось. Свой храм, где он прослужил настоятелем не один десяток лет, теперь был обращен в пересыльную тюрьму; отобрали и дом у старого попа. Отец Николай, собрав в узел нехитрые пожитки, вышел из дома без ропота: матушка давно в Царствии Небесном, дети — взрослые и живут отдельно своими семьями. Постоял старик у церковной ограды, опутанной поверху колючей проволокой, и идти ему было некуда и не к кому. Дети отказались от отца публично, через газету: «Отрекаемся напрочь от поповского сословия!» Он не осуждал их: хоть так попытались спастись. «А спасут ли душу?» — мысль эту старик старался отогнать. Бог им судья. Не к ним же на житье проситься, подводить их.