Топчущегося в замешательстве священника окликнула старушка-просфорница:
— Батюшка, не горюй! Найду для тебя угол, куда притулиться!
Мир не без добрых людей…
Комок земли ударил отца Николая по спине: от неожиданности старик споткнулся и под улюлюканье мальчишек едва не упал ничком в лужу. Пацаны, окружив старика, прыгали, ровно бесенята; было их с полдесятка.
— Замарашкин! — перевирая фамилию, дразнились они.
Комья грязи полетели опять.
Уже не первый раз хулиганы подкарауливали батюшку на мосту, улюлюкали, кривляясь, строили рожи, выкрикивая, наверно, им самим непонятные обидные слова: «Тунеядец, мракобес!»
Научил кто-то. Но чтоб грязью кидались…
Старик беспомощно закрыл руками лицо, бормоча: «Что вы, чадушки?! Разве можно так-то?»
Батюшке заляпали грязью весь подрясник, даже с полей шляпы скатывались ошметки, когда вдруг рядом пророкотал знакомый бас:
— А ну брысь, охломоны!
И тотчас вторил ему щенячий взвизг:
— Пусти, дяденька!
Неподалеку стоял и прочно держал за ухо долговязого парня диакон Суворов. Этот парень, постарше прочих, топтался в сторонке и, похихикивая, науськивал мелюзгу. Напуганная диаконским рыком пацанва бросилась врассыпную; заводиле диакон крутанул ухо и легким шлепком отправил вслед за остальными.
Александра Суворова в округе хулиганствующие, да и не только они, побаивались. Поповского сына силушкой Бог не обидел, острым и метким языком — тоже. Наверное, из-за второго свойства Алексашка прочно и, похоже, навсегда застрял в диаконах: брякал, не церемонясь и не осторожничая в лицах, правду. А хулиганам он дал крутой окорот. Здесь же, на мосту, зимним сумеречным утром спешащего на службу диакона подстерегли трое грабителей — не желторотых юнцов, а крепких мужиков. С диакона попытались содрать теплую рясу с меховым воротником, видимо, приняв ее за богатую шубу, но Александр с единственным наследством, оставшимся от отца, не пожелал так просто расставаться. Его кулаки размером с хорошую детскую голову скоро усмирили грабителей. Один собрался пырнуть диакона ножом, но Александр завернул руку бедолаге и перебросил его через перила моста — тот, шлепнувшись на лед, заскулил и, корчась от боли, тоже дал ходу.
Диакон вытер горстью снега побитое лицо и поторопился на службу.
Кто-то, может, видел, как он разделывался с грабителями, или сам он где похвастал — поговорить за чаркой Александр был любитель, но упрекнул его однажды один «младостарец». Мол, мог бы и со смирением тумаки стерпеть и рясу, как последнюю рубашку, поступая по-братски, отдать, на что диакон, ухмыляясь, ответствовал: «Бог-то Бог, да сам будь не плох!»
И вот сейчас своими ручищами легко извлек старца из лужи, заботливо отряхнул:
— Тебя, отченька, впрямь, как первомученика протодиакона Стефана иудеи, попотчевали… Хоть не каменьями, и то ладно!
— Что творится на белом свете! Думал ли, что доживу! — едва поспевая за шагавшим вразвалку, будто медведь, диаконом плачущим голосом причитал отец Николай. — Я ведь крестил их младенцами, родителей их крестил…
— Бес их закрутил! — сурово буркнул диакон.
Отца Николая в народе прозвали «скорым воспомоществованием». В любую непогодь или стужу он шел на требы к своим прихожанам — больного причастить Святых Христовых Тайн, а кого и в последний путь напутствовать. Бывало, и ночью спешил, коли требовалось незамедлительно, только мелькал свет фонаря — «летучей мыши» в его руке в глухих городских закоулках.
Все прошло… И люди теперь стали бояться к священнику даже приблизиться. Как к прокаженному.
5
В епархии ожидали приезда нового архиерея…
Прежний, преосвященный Стефан, не пробыл на кафедре и двух лет, как и его предшественник. Кафедра долго «вдовствовала», и прибывшему древнему старцу все радовались — уж его-то, надеялись, власти не тронут.