Это потом, в интернате, прилепился к Клаве парнишонка из старших воспитанников. Подросшие мальчуганы относились к юному отчиму как к старшему брату, да и для Клавы он был больше сыном, чем мужем.
В детстве парень получил страшное потрясение: прямо на его глазах чужой дядька-сожитель зарубил топором мать. Парень и до спелых лет — угрюмый, замкнутый в себе, как-то сумел привязаться к Клаве…
Клава, считай, одна тащила на своем горбу семейный груз, и из домашних ей никто не прекословил, зная, что бесполезно. Но и никто не думал, что Клаве порою надоедало быть командиром в юбке. Ей и любви настоящей, мужской, хотелось — годики-то неумолимо прибавлялись. Иначе с чего бы она по сайтам знакомств в интернете шариться стала, когда появилась эта «зараза».
Она знакомилась с мужичками себе под годы, было интереснее, чем с молодяжкой. Жаль, что пожившие на свете мужички начинали скоро выдыхаться и норовили избежать грубоватых Клавдиных ласк. Но она — от одного к другому — для того, чтобы хотя бы только пивка попить, да пообщаться, поразговаривать.
— На днях познакомилась с директором фирмы, пригласил меня поехать искупаться на озеро. Холодновато еще, конечно. Но договорились завтра встретиться. Купальник вот только лопнул, а на новый денег пока нет. Авось, не понадобится.
Артур угрюмо молчал, все-таки ее слова неприятно царапнули его самолюбие.
8
Диакона Александра Суворова арестовали прямо на перроне вологодского вокзала. Едва сошел он с московского поезда, двое в одинаковых кепках и пальто подхватили его под руки: пройдемте, гражданин! Что было толку дергаться: диакон понял, кто это, покорно побрел. И даже догадывался, куда ведут: вон они, завиднелись темные купола без крестов собора Духова монастыря. Обезображенное нутро разгорожено на клетушки-кабинеты, где стаей ворон заседала энкавэдэшная рать, а в подвалах томились арестанты.
На входе в каморке задержанного сноровисто и шустро прошмонали, но не в полуподвальную камеру сопроводили, а втолкнули в один из кабинетов. Сидящий за столом широкоскулый русоволосый парень вроде приветливо ему улыбнулся, и у диакона тоже в ответной настороженной улыбке стали сами собой растягиваться губы. Диакон сел на привинченный к полу стул напротив следователя и от внезапного хлопка по плечу вздрогнул:
— Чует кошка, чье мясо слопала!
Яков Фраеров, старый знакомый! Невидного ростика, с черной кучерявой шевелюрой и бородкой клинышком, облаченный в форму со «шпалами» в петлицах, в скрипучих сапогах-хромачах.
А тогда, с год назад, Яков вызвал к себе повесткой вернувшегося из лагеря Александра, будто бы для постановки на какой-то учет. Одетый в «гражданку», выглядел куда попроще и убеждал диакона так вкрадчиво-доверительно, что тот, бедный, не мог и словца втиснуть в его плавную, дремотно обволакивающую речь.
— За ваш проступок — драку у храма вы вроде бы отбыли наказание как хулиган. Но мы-то все помним и не забыли, что вам светила «политическая» статья, 58-а, — ровно ручеек, мерно журчал Фраеров, вперив в диакона немигающий взгляд печальных карих глаз. — Вы побили не какого-то там шаромыжника, а ударили комсомольца при выполнении задания партии! Пожалели вас тогда… Но мы можем и теперь копнуть поглубже, по сути… Это же было контрреволюционное выступление! Вдруг у вас и сейчас есть сообщники в среде священнослужителей и создана контрреволюционная организация?! Если эту веревочку раскрутить… Это уже на «вышку» потянет. Понимаете?
Диакон в ответ недоуменно хмыкнул, пожал плечами:
— Батюшки наши служат Господу, какая тут контрреволюция?
— А мы бы хотели, чтобы вы за ними… приглядывали, что ли? Слушали, что они говорят, например.
— Доносить? Да никогда! — возмущенный диакон даже привстал со стула.
— Вы не поняли! — опять зажурчал миролюбиво Фраеров. — В определенные дни вы будете встречаться с человеком, беседовать. Он найдет, на какие темы. Все! Это никому не навредит, уверяю вас! И мы со своей стороны вас не тронем!