Отец Николай проводил горестным взглядом сутуловатую спину сына. Хотел его видеть священником, продолжателем родовой череды иереев Божиих, но сын не захотел идти в семинарию, в университете учиться задумал, одним из первых учеников окончив школу. Но из-за происхождения поповича туда не взяли, только в местное педучилище удалось поступить.
Отец Николай не стал перечить или запрещать отпрыску. Один сын был, долгожданный. Не хочет пока быть священником, может, потом образумится. В алтаре с малолетства прислуживал, вместе с отцом Богу молился.
Можно было, как настоятель соседнего храма отец Георгий своей волей всех четырех сынов, и своего в попы поверстать, замолвив перед архиереем словечко. Но теперь их всех тоже власть в тюрьму упрячет, раз такое гонение на духовенство началось.
«А моего-то, простого школьного учителя, может, страданий чаша сия минует, — думал отец Николай. — Отрекся от родного отца, своего священнического рода. Публично, через газету. Душой понимаю — выжить хочет, дочек своих сохранить и вырастить. Да и заставили его, наверное! Но неужели все-таки добровольно решил, сам?!»
Когда кто-то принес газету с сыновьим отречением, старик, нацепив на переносицу пенсне, вгляделся в печатные строчки и обмер сердцем. За что?! Да еще и за дочерей-несмышленышей заодно. И… простил сына отец Николай — значит, так надо было. Но все равно осадочек обиды на душе остался, осел неприятно. Хоть и умом все понятно, но…
Уж слишком быстро сын припустил от перекрестка прочь; отец Николай ждал и гадал: обернется — не обернется? Не оглянулся…
— Прощай, сынок, и прости! Может, больше и не увидимся!..
За стариком пришли той же ночью. Он, как предчувствовал, даже не прилег, сидел под иконами в красном углу горницы в своем заношенном, заплатанном подряснике…
В полуподвальной камере тюремного замка, сырой и холодной, хрупкое и без того здоровьишко отца Николая сдало. Он чувствовал, что с грубо сколоченных голых нар скоро будет не в силах подняться. Но не давали окончательно пасть духом томившиеся здесь же, в темнице, отец Василий Аполлосов и сельские батюшки из района. Всех отец Николай знал.
Под утро двое конвоиров приволокли, подхватив под мышки, избитого диакона Суворова.
— Вот вас, длинногривые, что ожидает! — уронив бедолагу на пол, хмуро бросил один.
— Это еще цветочки! — хохотнув, добавил другой.
Дверь захлопнулась, проскрежетал запор. Узники подняли Суворова и положили на нары рядом с отцом Николаем. Старик, чуть не плача, шептал молитвы, обтирая тряпицей раны и ссадины Александра.
Скоро дошел черед и до отца Николая. Сам ходить он не мог, распухли ноги, и конвоиры волоком утащили его на допрос.
Молодой следователь, хищно ухмыляясь, косил черным глазом:
— Ты, поп, все наше семейство крестил! И родители мои меня во младенчестве притащили к тебе в церкву в купель окунать. Они люди темные были, несознательные. А я — коммунист, большевик, в ваш религиозный дурман не верю! Рассказывай, старик, что ли, как вы гражданина Суворова отправили в Москву, якобы какую-то цидульку отвезти скрытно. А на самом деле для связи с руководством контрреволюционной террористической организации. Получить для вашей местной ячейки указания и инструкции для подрывной работы в массах и подготовке терактов. И гражданин Василий Аполлосов по всему — ваш главарь…
Следователь еще что-то монотонно, точно заведенный, долдонил и долдонил, пока резко не оборвал свой монолог, не встал из-за стола и, склоняясь к самому уху отца Николая, не предложил:
— От веры я тебя отрекаться не заставляю. Только вот бумагу подпиши, что обо всем знал, подтверждаешь, хотел сообщить куда надо, но не успел. Снисхождение тебе будет, отпустим домой как немощного, да и мои родители этому порадуются. Ну?! Нет?!
Следователь глядел пристально на сникшего, дышащего на ладан священника, и, может, что-то дрогнуло в его душе, хотя вряд ли. Черной уж, видать, слишком она была, потому и продолжил резко:
— Посиди пока еще в камере, подумай! «Тройка» на днях вашу судьбу решать будет, так что поторопись! Приговор суров: высшая мера. А я тебе помочь хочу, и, глядишь, поживешь еще, покоптишь небушко!
Отец Николай, после того как его притащили в темницу конвоиры, больше с нар уже не вставал. Никому ничего не отвечал, шептал только, как молитву: