Вот я и на острове как бы свободы. Сказав спасибо своим гидрофильным и земляфобным друзьям, я дальше снова двинул пешкарусом.
Долго ли коротко ли дорога петляла, но, в конце концов, с разгона от холма своим языком дорожка уткнулась прямиком в красный кремль. На башнях этого величественного сооружения сверкали рубиновые пятиконечные звёзды.
– Куда путь держишь? – спросила меня стража у ворот.
– Да вот хочу на правильный путь встать, надоело петлять среди грехов, – другими словами я им сказал обычное "бла-бло-блю-…"
– Тогда ты правильно пришёл, но сейчас время поста и все истинно верующие находятся в летней резиденции, – сообщил мне стражник. – Вот по той дорожке пойдёшь и увидишь палаточный городок. Сердце тебе само подскажет, кого там спросить.
– Спасибо! – поблагодарил я охранника.
Охраняли ворота, скорее всего, наёмники, ведь сами эспэпэшники не признавали армии, полиции и других милитаристских структур. Я ещё раз взглянул на звезды, что сияли на башнях кремля, – что-то мне в них не нравилось. Прижимали они к земле, давили на сознание и в общем, и по частям – сие не есть хорошо. Потопал я от них по дороге, указанной стражником, топать пришлось долго. Зато в палаточном лагере я сразу нашёл Мур – сердце привело. Вид её мне не понравился даже больше, чем видушник местных звёзд на башнях: лысая, даже не просто лысая, а выбритая до блеска; в белом балахоне из грубого холста; на ногах никакой обувки; но это все мелочи – глаза, вот что мне в ней виделось очень "не так". Тёмные, сумасшедшие, нечеловеческие.
– Привет, Мур! – сказал я, но не обнял сестрёнку, уж слишком она была недоступна обычному объятию.
– Привет, Боцман. Ты хочешь обратиться в нашу веру?
Нет, в эти глаза мне лучше не смотреть – сдувает.
– Честно говоря, я сначала хотел поговорить с тобой.
– Если это поможет твоему обращению, я готова.
Теперь самое время приступить к выполнению плана «Б», план «А» я забыл, а план «В» – не доработал. Честно говоря, и план «Б» вызывал у меня большие сомнения, особенно после созерцания красных звёзд и вот этих тёмных сумасшедших глаз.
– А нет ли здесь какого-нибудь укромного уголка, где мы могли бы потрещать наедине? – поинтересовался я.
– От моих братьев мне нечего скрывать.
– Понимаю, но я что-то ещё цепляюсь за старые обычаи… это может помочь в моем обращении…
– Хорошо, заблудившийся в миру брат мой, пошли на холм, оттуда будет хорошо виден обряд очищения водой. Его будет проводить сам гуру.
– Очень интересно. Я так понял, на родину ты не собираешься?
– Нет.
– А в качестве миссионерской вылазки? Поедем в наше отсталое королевство и будем там пропагандировать истинную веру.
– Её не надо распространять насильно – к нам люди сами приходят. Вот и ты пришёл.
– Что верно – то верно. Но я пришёл за тобой, – плету нити, из которых рождаются сети.
– Я никуда не пойду от учителя, мне ещё долго нужно идти до полного очищения.
Примерно так я всё себе и представлял: хрен собьешь с программы упёртого рогом в землю эспэпэшника.
Диалог продолжался и продолжался, выходя на новый виток, который на самом деле был уже витком старым.
– Ты должна сделать это вопреки… вопреки всему, понимаешь? – вспотел я уже ни о чём говорить.
– Нет.
– Вопреки себе, этому своему гуру, движению своему теперешнему и так далее.
– Почему?
– Да не почему, а вопреки! – и где мое терпение?
– Боцман, успокойся.
Действительно, Боцман гневается, значит, Боцман – не прав.
– Я спокоен.
– Нет, ты не спокоен. Знаешь, зачем тебя послала ко мне Марта?
– Чтобы тебя отсюда вызволить.
– Это только предлог. На самом деле, затем, чтобы ты не ударил в колокол раньше времени.
– Ну, так пошли, увидишь, как я ударю в колокол вовремя или не ударю совсем! – вспылил я.
– Мне безразличны ваши революции, битвы за свободу свою и своей королевы, а также то, что может с тобой случиться при этом, и что произойдёт на самом деле. Мне ты безразличен, Боцман, и Аида с ребёнком.