Пока не стало поздно
«Девочке было плохо». «Почему никто не помог ей?» Спрашивать можно бесконечно, а главное, что девочке было плохо. Девочке было плохо. Было плохо. Девочка была. Все вопросы теперь бессмысленны. Все обвинения бессмысленны. Девочку не вернуть. А жизнь возвращается. Через неделю, максимум через две, комментаторы - сожалеющие и равнодушные, обвиняющие и вопрошающие - найдут другую новость, которая будет не менее занимательна и обширна для рассуждений. О девочке вспомнят, так, между словом, слушая о каком-нибудь жутком случае. Перебивая рассказчика кто-то вставит: «А помните, как девчонка...» Жуткий случай будет забыт, зато вспомнятся все освещенные когда-либо в новостях подростковые самоубийства, будут перемыты косточки всем несчастным, кто поступил не так как надо, чьи поступки «слишком решительные, что, в принципе, характерно для эмоциональной молодежи». - Скорее, для изнеженной молодежи, - добавит кто-нибудь. - Им слово не скажи, уже бросаются рыдать или убивать других или себя. Конечно, они будут правы. Ведь они всегда правы. Разве подросток - человек? Почему он бросается в крайности, когда оскорбляют или ущемляют его? Почему подросток не может стерпеть и молча принять правду? Ребенок! Что тут скажешь? Еще и воспитание нынче никудышное... А вот раньше... И про девочку опять забудут. Только самые близкие будут еще ломать голову - что пошло не так? Когда что-то пошло не так? И главное - что они сделали не так? Но они не сделали ничего. Наверное, в этом и была суть. Нет, сделать тот шаг было полностью ее решением, обдуманным решением... да только всего этого могло не быть, если б проблемы с ментальным здоровьем воспринимались всерьез, если б чужие слезы воспринимались не как слабость, если б близкие люди были бы внимательнее к друг другу. Кто-то говорил мне, что если у тебя будет сломана нога, все поймут, почему ты не можешь работать и не будут тебя трогать. У тебя есть так называемый панцирь - гипс, - прячущий от лишних вопросов типа «Тебе плохо?», «Почему ты не работаешь?» и утверждений, мол, «Не преувеличивай, это не серьезно». Но когда у тебя сломана голова, никто этого не увидит, пока ты сам не заговоришь об этом. Люди будут уверены, что все хорошо, «она просто дурью мается». И не важно, разрывает тебя в этот момент от боли внутри, от обид и разочарований или ты действительно счастлив. Но счастье мимолетно, а мимолетно выздороветь, к сожалению, нельзя. Правда, перестать скрывать свои проблемы не так-то легко, потому что ты понимаешь: есть два варианта реакции окружающих. Кто-то, скорее всего, уже сталкивающийся с таким, поймет и поддержит, кто-то решит, что ты просто хочешь привлечь внимание и проявит агрессию или отвернется от тебя. И заранее знать, как отреагирует большая часть твоего окружения, ты не можешь. Поэтому и боишься проявить слабость, боишься показать себя. Так и девочка боялась. Боялась, пока боль не съела ее изнутри. Надеясь, что близкие заметят ее плохое состояние, она убивала себя дурными мыслями, когда они не замечали, но когда все же обращали внимание, пряталась в свою скорлупу, уклончиво отвечая, что все в порядке. Хотя «в порядке» не было уже больше года. И больше не будет. Все началось с пустяка. Случайное знакомство, переписка, новые ощущения. Все ровесницы уже давно в отношениях, почему бы и ей не поддаться этой волне и перестать строить из себя неприступную королевну с ледяным сердцем? Перестала. Поддалась. Пара встреч, приятное общение. Лишь одно «но». Всего одно. Девочка, назовем ее Мией, была вполне спокойной, не вспыльчивой, рассудительной. Но, когда замахивались на ее личное пространство, на ее территорию, она приходила в ярость. Ограничения, причем безосновательные, выводили из себя, раздражали, загоняли в угол. К этому относились и настойчивые просьбы в признании симпатии (даже если в контексте обязательно присутствовало что-то вроде: «Только честно, я не обижусь, » - вроде предполагающее наоборот антипатию, но сомневаться не приходилось). Мия была уверена, и не ошибалась, по правде говоря, что ждут именно «Ты мне нравишься», а то и «Я тебя люблю». Ей то писали, ей то говорили (и не только ей), к ней то чувств не скрывали. И уже вроде как все решили, что она с ним. А главное - решил он. Это повлекло за собой беспричинную ревность к каждому парню, обиды из-за недостатка внимания, наезды... Просто раздражало. Не давало расслабиться и почувствовать себя спокойно это повисшее над ней ощущение, что она кому-то должна. А в такой обстановке разве сможешь по-настоящему прислушаться к своим чувствам и понять, кто нравится, а кто нет? С каждой встречей давление усиливалось, мысли путались все больше, чувства переплелись в большой пестрый клубок, размотать который за короткий промежуток времени было невозможно. А времени оставалось все меньше. Мия знала, что в последний вечер ее потребуют к ответу. Опять же, ненавязчиво и вроде как равнодушно, ну не нравится и ладно, нравится - хорошо. В тот последний вечер они долго гуляли. Уже было далеко за полночь, а они все сидели на небольшом шероховатом камне под старым тополем, прислонившись друг к другу плечами. Он грел ее руки в своих широких ладонях. - Ты мне обещала что-то сказать, - прошептал он чуть дрогнувшим голосом. Мия давно поняла, что «сказать» придется сегодня, не понимала только, что говорить. Она вздохнула. Сейчас ей было так легко и хорошо, что можно было забыть даже про эту неприятность в виде давления. Да и какое там давление, он всего лишь немного нетерпелив, хочет узнать правду. Разве ей бы не хотелось? - Я никому еще такого не говорила, - смущаясь, прошептала она. Волнение сжимало тисками горло и не хотело отпускать. Минут пятнадцать они так и просидели, он - томясь в ожидании, она - в смятении. - Ты мне нравишься. Эта молниеносно произнесенная фраза разделила жизнь на «до» и «после». Они начали встречаться. Мия еще спросила, смеясь, не пожалеет ли он. Он, похоже и не жалел... пожалела она (про это Мия той ночью не подумала). Эти отношения разрушили строящуюся столько лет внутреннюю гармонию, разрушили до основания. Мия уехала на следующий день, наполненная счастьем и теплом до самой макушки. Они переписывались постоянно, каждую минуту. Созванивались. Вроде все было хорошо - желаемые признания наконец озвучены, - но ему захотелось большего. Слова «нравишься» и «люблю» для Мии имели большую разницу. Если сказать, что кто-то ей нравится не будучи в том уверенной на сто семьдесят процентов было возможно, то признаваться в более глубоких чувствах было еще слишком рано. Но он ждал, спрашивал, обижался. - Я уже давно все сказал, а ты? Понимаешь, что мне тяжело? Я говорю будто в пустоту! - Я понимаю, но не могу. Подожди немного. Она придумывала разные причины, чтобы погасить его гнев. Но сказать все же пришлось. При следующей встрече молчать уже было невозможно. Нет, он не просил открытым текстом признаний в любви, но этого и не было нужно. Находились другие способы. И хоть Мия не любила врать, в этот раз ложь поглотила ее целиком. Она сказала один раз, он спросил еще, затем еще и еще. Потом эта ложь стала ежедневной, иногда превращаясь в ежечасную. Временами она думала, что так и есть. Вот он - единственный и неповторимый, ее вторая половинка и тэ дэ и тэ пэ. Ложь опутывала и связывала руки. Каждый раз она задавалась вопросом, правильно ли поступает. Зачем она ему врет? А если это правда? Ей с ним хорошо, он клянется в вечной любви и кричит о ней на каждом шагу. Это, конечно, излишне, но стал бы человек, неуверенный в своих чувствах, так громко заявлять о них? Зачем рушить этот маленький мирок сразу после возведения? Но тут же возникает вопрос: стоит ли тянуть с этим самым разрушением, если понимаешь, что оно неизбежно? Голова взрывалась от мыслей, чувств, противоречий, а ему все не хватало чего-то. Он хотел реальных доказательств любви, хотел занимать все свободное время и проникнуть в каждую секунду ее прошлого и будущего. Ссоры разгорались чаще, по каждому поводу. - Может, ну это все? Мне было так хорошо без отношений! Никто тебе не говорит, что делать, ни перед кем не надо отчитываться, никому не надо звонить и... - на язык так и просилось «лгать», но подруге, которой Мия рассказывала все свои переживания, это знать было не обязательно. Она и так напереживалась из-за их отношений, потому что он не медлил рассказывать ей обо всем. Как любит, как Мия, такая сложная, мучает его и не открывается ему полностью. А Мия уже просто устала. Устала, устала, устала! В один момент ее просто переклинило. Что-то в нем потихоньку стало отталкивать. Он стремился всем показать, что она его и только его. Стал искать близости. Ненавязчиво так, будто это было обычным делом - начать целовать ее на глазах у всех. А Мия терпеть этого не могла. Ей не нравилось выставлять их отношения напоказ, да и просто было неловко перед друзьями. Он же будто не замечал ее раздраженности. В один вечер все эти поцелуи и объятия стали настолько неприятны, что весь следующий день она шарахалась от него и старалась не оставаться наедине. Каждое прикосновение вызывало волну отвращения, хотелось сбежать домой, укрыться, спрятаться, попросту исчезну