Наверное, мне надо было порадоваться тому, что с ним случилось. Как порадовался бы он, если бы это случилось со мной. Но я видел лицо брата, когда отец щелкнул выключателем и зажег свет.
Его испуганный глаз.
– Обрати внимание на то, как Одюбон расположил этих тупиков, – сказал мистер Пауэлл.
– Вы имеете в виду этих тупых тупиков, – сказал я.
– Хорошо, этих тупых тупиков. Помнишь крачку? Помнишь, как там все было устремлено вниз? Горизонт находился в самом низу картины, почти незаметный. А чем отличается эта картина?
– Вы имеете в виду кроме двух тупых толстых птиц?
– Да, мистер Свитек, кроме двух тупых толстых птиц.
Я наклонился над стеклянной витриной.
– Здесь горизонт посередине, – сказал я.
– Верно. Если ты продолжишь линии от этих скал, то и они пересекут картину поперек, в точности как горизонт. Видишь?
– То есть здесь все направлено не сверху вниз, а слева направо. Или справа налево.
– Хорошо. Ты думаешь, как художник. Теперь положи палец на хвостовые перья птицы слева. А другой – на дальнюю ногу той, что справа. Теперь я положу свой палец на макушку левой птицы, и мы получим…
– Равносторонний треугольник.
– Верно. Причем длинная сторона этого треугольника находится внизу. Так чем отличается эта картина от той, если говорить об ощущениях?
– Кроме двух…
– Да, кроме двух тупых толстых птиц.
Я пожал плечами.
– Тут мало что движется.
– Не только этим. Чем еще? Думай, как художник. Думай обо всей картине разом, а не только о птицах.
И тут я увидел. Длинный горизонт. Ровные линии. На них опирается треугольник. Все так устойчиво! Я провел по линиям пальцами.
– Совершенно верно, – сказал мистер Пауэлл. – Видишь: если бы он использовал горизонтальные линии и такой треугольник для полярной крачки, это было бы неправильно. Это мешало бы вертикальному движению. Но для этих птиц подходит великолепно. Художник снабдил их устойчивым горизонтом, который сразу бросается в глаза.
Я расстелил на стекле новый лист.
– Проведи посередине линию горизонта – легонько, – сказал он. – А потом мы добавим контуры двух тупиков и посмотрим, где они с ней пересекаются.
Думаю, рано или поздно Лил все равно нашла бы меня в библиотеке. Это был только вопрос времени. Я не слышал, как она поднялась по лестнице. Я пытался наметить на своем листе треугольник и заодно понять, как Одюбон умудрился сделать этот треугольник таким явным, не нарисовав его – мало того, даже позволив чему-то торчать из этого треугольника наружу. Например, дурацкой ноге дурацкого тупика справа, который так старался не утонуть. Это нелегкая работа, и я ушел в нее с головой. Потому, наверное, и случилось то, что случилось.
– А ты язык изо рта высовываешь, когда рисуешь, – сказала Лил.
Я поднял глаза.
– Ничего я не высовываю.
– Высовываешь. Он торчит у тебя изо рта, когда ты рисуешь. Потому и слюни текут. – Она показала на лист. – Смотри.
– Это не слюни, – сказал я.
– Может, это из-за тех фокусов, которые ты делаешь со своим кадыком.
– Слушай, тебе чего надо?
– Мистер Пауэлл сказал, что ты тут наверху рисуешь и что у тебя неплохо получается. Вот я и пришла проверить. – Она посмотрела на моего Большеклювого Тупика. – А миссис Мерриам говорит, что ты начинающий гангстер.
– Много она понимает.
– А зачем эти линии?
– Ни за чем. Начинающие гангстеры всегда такие рисуют.
Она уперла руки в бока.
– Нечего на меня злиться. Не я же это сказала.
– Мне – ты.
Она фыркнула.
– Может, она права, а я нет. Я сказала отцу, что если кто и обворовал магазин, то уж точно не ты, хотя он сомневался. Но, может, это ты. Может, ты и правда начинающий гангстер. Еще и слюнявый.
Она повернулась и пошла по лестнице обратно вниз. Ее волосы подпрыгивали на каждом шагу.
Когда ее голова поравнялась с полом, я сказал:
– Лил.
Она остановилась и посмотрела на меня.
– Извини за моего брата и за маргаритки. Он урод.
Она посмотрела на меня еще немного. Потом сказала:
– Мистер Пауэлл прав.
И ушла.
Я вернулся к рисунку. Стер контуры треугольника, которые использовал, чтобы понять, где расположить птиц.
А потом поднял глаза и посмотрел на лестницу.
Мистер Пауэлл сказал, что у меня неплохо получается.
И Лил с ним согласна.