– Я жду, когда ты пожмешь мне руку, – сказала Лил.
И я пожал.
После того как она ушла, я опять взялся за свой рисунок. И хотя у Одюбона Большеклювые Тупики смотрят куда-то за край картины, я решил, что у меня будет немножко по-другому, так что, когда мистер Пауэлл поднялся наверх проверить, как у меня дела, он посмотрел на них, потом на меня, а потом снова на них.
– Похоже, они нравятся друг другу, – сказал он.
– Может быть, – ответил я.
Еще через неделю, когда мы начали рисовать тупиков во второй раз – вы не поверите, как трудно нарисовать тупика так, чтобы он не выглядел придурком, – я рассказал мистеру Пауэллу про мисс Купер, Шарлотту Бронте и «Джейн Эйр». Мистер Пауэлл хотел, чтобы я поработал над клювами и ногами, потому что они находятся в узловых точках композиции – так он сказал (художники понимают, что это значит). Но мне было трудно нарисовать их правильно – в основном потому, что они очень уж тупо выглядят.
– «Джейн Эйр», – сказал он. И повторил: – «Джейн Эйр».
– Четыреста страниц в оригинале, – сказал я.
Он кивнул.
– Мы будем читать сокращенную версию, но даже она длиной в сто шестьдесят.
Еще один кивок.
– Я не буду, – сказал я.
– Но если это задание, мистер Свитек…
– Не буду и все.
Я снова взялся за ноги и эти тупые клювы, стараясь, чтобы они вышли правильно.
– Я мог бы помочь, – сказал мистер Пауэлл через минуту-другую.
– Нога, которая под водой, никак не получается.
– Не с ногой, а с «Джейн Эйр», – сказал он.
Я посмотрел на него.
– Не надо помогать мне с «Джейн Эйр», потому что я не собираюсь ее читать.
Больше мы про «Джейн Эйр» не говорили. Я вернулся обратно к тупикам.
И мне кажется, что вы догадываетесь, почему я не хочу читать «Джейн Эйр», но, вообще-то, это совсем не ваше дело. Согласны?
Когда я пришел из библиотеки домой, у нас на кухне стоял дым столбом. Вот все, что я увидел, в цифрах:
Три только что испеченных белых каравая.
Один сладкий пирог с шоколадной глазурью, стекающей по бокам, – любимое лакомство моего старшего брата Лукаса.
Примерно двести морковок, нарезанных кружками.
Примерно триста стручков зеленой фасоли.
Примерно четыреста стручков желтой фасоли.
Три десятка вылущенных початков кукурузы.
Тридцать пять огромных котлет для гамбургера, уже готовых и завернутых в фольгу.
Одна миска итальянского салата с макаронами.
Две миски немецкого салата с картошкой.
Одна миска желтого винограда.
Две тарелки помидоров, нарезанных ломтиками.
Одна тарелка лука, нарезанного ломтиками.
– Мам, – позвал я.
Все блюда громоздились чуть ли не друг на дружке. На плите жарился бекон. Мать резала консервированные персики и груши, чтобы залить их раствором желе и поставить в холодильник.
– А, Дуги! – сказала она. – Хорошо, что ты уже дома. Посмотри-ка.
Она подняла со стола конверт.
В его левом углу стояла эмблема армии США.
– Наверное, от Лукаса, – сказал я.
– Но адрес написан не его почерком, – сказала мать.
И она была права. Она опять стала резать персики и груши, все мельче и мельче. Жидкое желе остывало на плите.
– Открой письмо-то, – сказал я.
– Лучше ты, – ответила она.
Я открыл конверт и вынул письмо. Оно оказалось написанным от руки, так что прочесть было трудно. Я протянул его матери.
Она посмотрела на меня, отвернулась, чтобы вымыть руки, выглянула в окно, снова повернулась ко мне, посмотрела на письмо и наконец взяла его.
Ее испуганный глаз.
Потом она прочла вслух самые важные места.
Что это письмо пишет за Лукаса его товарищ. Что Лукас был тяжело ранен, но сейчас все более или менее нормально. Что он будет дома через пару месяцев, а может быть, через три или чуть позже, в зависимости от того, как все сложится. Вы же знаете – армия есть армия. А еще он надеется, что вы не расстроитесь, когда увидите, что он стал немного другим. Из Вьетнама все возвращаются немного другими.
Что Лукасу не терпится нас увидеть.