– Спасибо, – сказал я. – Мой брат сейчас почти не разговаривает. И сны ему снятся все время.
– Иди в душ, – сказал он. – А то на следующий урок опоздаешь.
Вилохвостых Качурок две. Под ними бурное зеленое море, и волны на нем такие высокие, что почти дохлестывают до птиц. Качурки приближаются к нам, и их острые клювы раскрыты, потому что они отчаянно перекрикиваются – во всяком случае, так это выглядит.
– Посмотри, как ветер гонит волны, – сказал мистер Пауэлл. – Видишь что-нибудь необычное?
Я покачал головой.
– Посмотри внимательней, – сказал он. – Обрати внимание на композицию.
Он был прав. Два ветра гнали волны в двух направлениях, совсем разных.
– А как птичьи тела реагируют на эти ветры?
Два ветра толкали качурок в разные стороны, но птицы использовали их, чтобы встретиться в центре картины. Вот о чем рассказывала эта картина – о встрече, хотя при этом вы можете двигаться в разные стороны.
Все движение держится на таких противоречиях. А вы не знали?
Из-за снега мы пропустили несколько поездок к доктору в Кингстон. Отец сказал, что не хочет завязнуть, когда свернет с шоссе, а еще ему сейчас нельзя просить лишний выходной, потому что мистер Толстосум Баллард и так все время норовит его уесть. Поэтому Лукасу пока придется собраться с духом и как-нибудь обойтись.
Мать тоже собралась с духом и позвонила доктору спросить, что делать, и он продиктовал ей рецепт мази для глаз Лукаса. Еще она каждый день проверяла его культи – нет ли там красноты или запаха инфекции.
Вы понимаете, что она при этом чувствовала.
Лукас почти все время сидел на кухне с одеялом на остатках ног. Не потому, что ему было холодно. Он редко открывал рот. Никому из нас не понять, что это такое, сказал он. Нас там не было. Так чего болтать?
А если он все-таки открывал рот, то говорил по-старому. Как урод.
Когда я рассказал ему про полет на Луну и про то, что скоро на лунной поверхности появятся следы человека, он ответил: «Вряд ли это будут мои».
А когда мать попросила меня сбегать за молоком в «Спайсерс дели», Лукас сказал: «Я бы и сам сбегал, да только…»
А когда Кристофер сказал, что думает, не записаться ли ему весной на соревнования по бегу, – тут все ужасно удивились, поскольку Кристофер сроду ни в чем таком не участвовал, – Лукас сказал: «Я бы на твоем месте побежал со всех ног… ох, прошу прощенья».
И каждый раз, когда он что-нибудь говорил, все остальные замолкали. Надолго.
Что-то в этом роде случилось и во вторую субботу февраля, когда я работал над выразительностью движения Вилохвостых Качурок и у меня только начало получаться что-то путное – мои качурки стали выглядеть так, как будто они собираются танцевать друг с дружкой, – и я пришел домой и сказал матери и Кристоферу: «Наверное, они у меня все-таки затанцуют», а Лукас ответил: «Да уж, не то что я», – и наступило Великое Молчание.
И я вспомнил Желтоногого Улита и сказал:
– Заткнись, Лукас.
Думаете, я вру? Так и сказал: «Заткнись, Лукас».
Он повернулся ко мне.
– Что ты сказал?
– Ты что, еще и глухой? – спросил я.
Он сбросил с себя одеяло. И попробовал приподняться на кресле.
– Слушай, ты, щенок…
– Я-то нормально слышу, – сказал я.
– У меня, между прочим, ноги оторвало. Может, ты забыл?
– Забудешь тут, как же! Ты нам про это каждый день долбишь.
Думаю, если бы Лукас мог встать со своего кресла, он бы мне шею свернул.
Мать закрыла рот ладонью. Но она не велела нам замолчать.
Вся штука с Вилохвостыми Качурками в том, что у них есть только один момент. Ветры дуют в разные стороны, и каждую птицу несет свой ветер, так что они могут встретиться только на этот самый момент. И он самый важный.
Потому что упустят его – и не встретятся.
– Дуг, – сказал Лукас. Даже как будто прорычал.
– Ты даже не пробуешь, – сказал я.
– Чего пробовать-то? – Опять похоже на рычание. – Я не могу отрастить себе новые ноги.
– У тебя руки есть, – сказал я. – Раньше они были сильные.
– Раньше ты меня поднимал, – сказал Кристофер.
– А доктор говорит, что тебе надо попробовать снять с глаз повязку, – сказала мать. – Может, тогда…
– Я слепой.
Я подошел к брату. Протянул руку к повязке на его глазах, и когда он почувствовал меня рядом, то попытался остановить. Рыча. Но сейчас я был гораздо сильней, чем он. Я об этом не думал, но так было. Поэтому я схватил его руки, оттолкнул их и снял повязку.
Мать заплакала.
Большая часть лица у Лукаса до сих пор была розовая и блестящая, покрытая не до конца зажившей кожей. Глаза блестели от мази, которой их смазывали. Бровей так и не было. Ресниц тоже. А глаза моргнули – один раз, потом другой и третий.