– Лил Спайсер, – сказал мистер Феррис, – хоть я и небольшой знаток биологии, но могу утверждать, что ни резина, из которой сделан ластик, ни жесть наконечника, в который он вставлен, ни дерево, из которого сделан карандаш, ни свинец, который входит в состав грифеля, не способствуют правильной работе пищеварительной системы.
– Я ничего не могу поделать, – сказала она.
Мистер Феррис подошел к ее парте. Взял из ее руки карандаш и осмотрел – а поскольку от него мало что осталось, осмотр получился недолгий.
– Лил Спайсер, – сказал он, все еще глядя на карандаш, – я хотел бы, чтобы во время сегодняшнего эксперимента вы воздержались от контакта с наиболее токсичными химикатами. Пусть ими занимается Дуг Свитек.
Лил кивнула.
Мистер Феррис снова вернулся к своему столу.
– Несколько дней назад, – сказал он, – «Аполлон-10» подошел на восемь целых и четыре десятых мили к лунной поверхности, чтобы прорепетировать посадку на Луну. Астронавты сравнили Землю с висящим в космическом пространстве баскетбольным мячом, раскрашенным в белый, голубой и коричневый цвета. Они сообщили, что Луна изрыта ямами и ярко освещена отраженным светом Земли. По их словам, некоторые кратеры как будто испускают мягкое сияние. – Он бросил огрызок карандаша в урну. – Лил Спайсер, – сказал он, – вы с Дугом Свитеком взялись за необычайное дело в необычайное время. Вы первые ученики Средней школы имени Вашингтона Ирвинга, которые заняты в бродвейской постановке. Насколько мне известно, вы первые жители Мэрисвилла, занятые в бродвейской постановке. Однако волноваться нет причины. – Он наклонился вперед над своим столом. – Космические корабли «Аполлон» уже подошли вплотную к лунной поверхности. И вы оба уже достигли успеха.
Если бы вы видели улыбку Лил! Если бы вы видели, как она сразу успокоилась!
А еще мне ужасно жалко, что вы не видели мою мать в шляпке и белых перчатках, когда она села в машину Спайсеров, чтобы ехать смотреть бродвейскую пьесу, где играет ее сын. Как жалко, что вы ее не видели!
Всю дорогу до Нью-Йорка мы с Лил повторяли ее реплики.
И хотя Лил волновалась так, что у нее снова заболел живот, она сказала правильно все до последнего слова. Если не считать «Ске́тчерд».
По пути мы остановились в кафе «Белый замок» и съели примерно двадцать гамбургеров. Лил отдала мне свой лук, а я соскреб на ее гамбургер свои огурцы. Но моя мать с мистером и миссис Спайсер совсем ничего не могли есть. Они слишком волнуются, сказали они. И даже Лил съела только один.
Мистер Грегори, конечно, уже ждал нас у театра. Судя по его виду, он тоже волновался. Он потащил нас внутрь так торопливо, как будто мы на два часа опоздали, а не приехали на два часа раньше. Лил он отправил в гримерную, чтобы она начинала превращаться в Хелен Бернс. Мне не надо было ничего делать. Если вы сидите за кулисами, то можете вопить, как сумасшедшая, которую прятали на чердаке много-много лет, но при этом не выглядеть, как сумасшедшая, которую прятали на чердаке много-много лет.
Так что я читал «Наш городок» – просто блеск, – пока Лил готовилась, а моя мать с мистером и миссис Спайсер пошли прогуляться на Таймс-сквер, потому что у них не хватало нервов ждать в театре – так они сказали. Вдобавок моя мать еще никогда не видела Таймс-сквер.
Поэтому их не оказалось на месте, когда за ними пришел мистер Грегори.
– Они пошли прогуляться, – сказал я.
На его лице было крупными буквами написано: «КАТАСТРОФА».
– Что? – спросил я.
Как раз в этот момент пришла миссис Уиндермир. Синее платье с оборками, примерно двести ниток жемчуга вокруг шеи, тросточка из слоновой кости, которая на самом деле была ей не нужна.
– Грегори, – сказала она, – наконец-то!
Мистер Грегори посмотрел на нее.
– Что случилось? – спросила она.
– Пойдемте со мной, – сказал он.
– Что происходит? – спросил я.
– Все в порядке, – сказала миссис Уиндермир.
Так я и поверил.
Их не было очень долго.
Пока я ждал, чтобы узнать, все в порядке или не совсем, я смотрел сквозь маленькую дырочку в кулисах, как заполняется театр. Миссис Уиндермир говорила, что на первом представлении каждой ее пьесы зал всегда набит битком, и было похоже на то, что сегодня это правило не нарушится. Зал заполнялся быстро, и вовсе не кем попало – думаете, я вру? Сначала между рядами прошел мэр Линдсей, пожимая руки всем, кто мог до него дотянуться, и улыбаясь, как на параде или где-нибудь вроде того. А немного позже в театр вошел Джимми Стюарт. Честно. И он тоже прошел между рядами и пожал всем руки своими огромными ручищами. Джимми Стюарт!