Вопрос: оттого ли я такой, что у меня такое прошлое, — или прошлое моё оказалось таким из-за того, что сам я таков? Мы выбираем свою жизнь, даже если нам кажется, что кто-то решает за нас.
Я снова почувствовал тонкий холодок любознательности, веющий от Леры, видимо, она считала, что сцена в комнате общежития даёт ей право заглянуть, наконец, за ширму, которую я воздвиг между нами. «Я всё хочу спросить…» — проговорила она.
Я молчал, глядел на воду. Она пробормотала: «Ты ничего мне не рассказываешь…» Я молчал, как будто был сделан из окаменелой глины. Даже если бы захотелось что-нибудь возразить, отделаться шуткой, я был бы не в состоянии это сделать.
«Я хотела тебя пригласить в гости, папа спросит — а кто он такой?»
Я, наконец, разомкнул уста.
«Да никто, — сказал я с досадой, — чего там рассказывать…»
Она уже не могла совладать со своим бабьим любопытством, ей не терпелось узнать, где проходит трещина моей жизни, хотя едва ли ей могло придти в голову употребить такое выражение. Она готова была услышать что угодно, хотя всё ещё подозревала у меня романтическое прошлое, но представить себе, что сама субстанция жизни может растрескаться, она не могла. В конце концов, как все женщины, она верила, что всякую прореху можно заштопать.
Могут спросить: почему я упорствовал? Боялся (вот уж поистине смешное предположение) отпугнуть, потерять Валерию? Но ведь я уже сказал, убедил себя, что эта девушка мне не нужна. Или то была просто привычка, раз навсегда усвоенное правило — держать язык за зубами? Открыться значит подставить себя; чем меньше мы рассказываем о себе, тем лучше. «Ну, хорошо…» — вздохнув, сказал я и обвёл глазами небеса, воды. Лера приготовилась слушать, показала на скамейку: может быть, сядем?
Минуты две погодя она спросила: что же я молчу?
«Я тоже хочу тебя спросить… — пробормотал я. Мы по-прежнему стояли, смотрели на далёкую белую руину и мыс. — Как называется вон та речка?» «Вот так здорово, живёшь здесь и не знаешь, как называется». «Это левый приток или правый?» Она молчала, поджав губы.
«Я думаю, левый, — сказал я. — Ты, наверно, думаешь, что я студент техникума, да?»
«Да».
Я усмехнулся. «Какой там студент. Живу… пока можно».
«Вот видишь, а я даже не знала».
«Теперь будешь знать».
«Но всё-таки…»
Я перебил её:
«Слушай, Валя. Как-то нет настроения. В другой раз». И, как назло, как будто она нагадала, вечером в общежитие нагрянули гости.
Ребята стучали в домино. На столе водка. Я сидел на своей койке и тупо смотрел на вошедших. Думаю, что не один я могу узнать милицейскую фуражку за сто вёрст. Как волк чует запах собак, так я могу почуять запах мильтонов, когда их даже ещё и не видно. И обойти их.
«Э, э, куда торопишься», — сказал комендант.
Я снова опустился на койку. Игроки не успели убрать бутылку.
«Так, — сказал милиционер, подходя к столу. — Выпиваем».
«Товарищ старший сержант, ей-Богу, первый раз…»
«А вот у нас есть сведения, что не только распиваете спиртные напитки, но и приглашаете к себе кой-кого…»
«Кого же это приглашаем, товарищ старший…»
«А вот есть сведения. Притончик устроили».
«Девушка знакомая зайдёт, чего ж тут такого…»
«А вот и организатор», — кивнув на меня, сказал комендант.
«Значит, того… Приводит девочек, надо полагать, не бесплатно…»
«Надо полагать», — сказал комендант.
«Так, будем разбираться. Попрошу ваши документы».
Студенты вытащили паспорта. Делать было нечего, я вынул и показал свой. Это делать не следовало. Милиционер ловко выхватил паспорт из моих рук.
«Для начала протокольчик… А вас, — это ко мне, — попрошу завтра в отделение… к девяти часам…»
Наслаждение властью всегда равно самому себе; топчут ли тебя сапоги диктатора или мусора-сержанта, их могущество одинаково. Вожделение власти нацелено на всех, подобно плотскому вожделению, не отличающему кинокрасотку от уличной лярвы. Скрыться некуда, и сопротивляться невозможно, как невозможно остановить на всём ходу пульмановский вагон, — пока он не столкнётся с другим вагоном. Меня осенила гениальная идея. Я решил предпринять контрнаступление. Так сказать, бегство вперёд. Одолжил пиджак, надел парадную рубашку и нацепил «гаврилу». Авось подаренный Лерой галстук принесёт счастье. Шутка сказать — самому сунуться в эту контору. Нечего и говорить о том, что дело могло кончиться нокаутом прежде, чем меня согласятся выслушать. Одним словом, ни в какое отделение милиции я не пошёл, а отправился в змеюшник. Девять часов утра, я стою перед подъездом импозантнейшего здания в городе.