Так здорово слушать их болтовню, непрерывное журчание их речи. Когда они рядом со мной, кости ноют не так сильно. Может, если я буду лежать тихо, как мышка, они не заметят бледной луны за окном, не услышат грохота тележек с лекарствами в коридоре. Они останутся на всю ночь. Мы будем шуметь, шутить, травить байки до самого восхода солнца.
В конце концов мама замечает:
– Кэл устал. Я отвезу его домой и уложу спать. – Она поворачивается к папе: – Увидимся дома.
Она целует меня на прощание, в дверях посылает мне еще один – воздушный – поцелуй. Я буквально чувствую, как он касается моей щеки.
– Пока, – говорит Кэл.
И они уходят.
– Она ночует у нас? – спрашиваю я у папы.
– Сегодня так будет лучше.
Он подходит ко мне, садится на стул и берет меня за руку.
– Знаешь, – начинает он, – когда ты была совсем маленькой, мы с мамой не спали ночи напролет и наблюдали, как ты дышишь. Нам казалось, если мы перестанем смотреть, ты забудешь, как дышать. – Его рука шевелится, пальцы чуть-чуть разжимаются. – Можешь надо мной смеяться, но это правда. Когда дети становятся старше, тревога уменьшается, но никогда не проходит. Я все время за тебя волнуюсь.
– Почему ты мне об этом рассказываешь?
Он вздыхает:
– Я знаю, ты что-то задумала. Кэл сказал мне, что ты составила какой-то список. Я должен об этом знать. И не потому, что хочу помешать, но чтобы тебя уберечь.
– Разве это не одно и то же?
– Вовсе нет. Тесс, у меня такое ощущение, словно самое главное в твоей жизни происходит без меня. И это очень больно.
У него срывается голос, и папа умолкает. Неужели ему действительно нужно только это? Просто принимать участие? Но как я расскажу ему про Джейка и его узкую односпальную кровать? Как я признаюсь, что это Зои велела мне прыгнуть и мне пришлось подчиниться? Следующими в списке наркотики. А после наркотиков еще семь пунктов. Если я расскажу папе, он все запретит. А я не хочу пролежать остаток жизни на диване, свернувшись калачиком под одеялом и положив голову на папино плечо. Список – единственное, что спасает меня от отчаяния.
Тринадцать
Я думала, что уже утро, но ошиблась. Я думала, что в доме так тихо, потому что все проснулись и ушли. Но сейчас только шесть утра, и я вынужденно любуюсь приглушенным светом зари.
Я достаю из кухонного шкафчика пакетик сырных палочек и включаю радио. В результате столкновения несколько человек всю ночь просидели в своих автомобилях на шоссе М3. Они не могли сходить в туалет, а службы спасения привозили им пищу и воду. Пробка. Земля перенаселена. Член палаты общин от консервативной партии изменяет жене. В отеле найден труп… Все равно что слушать мультфильм. Я выключаю радио и достаю из холодильника шоколадное мороженое. От мороженого у меня слегка кружится голова, как от спиртного; я совсем замерзла. Я снимаю с вешалки пальто и слоняюсь по кухне, слушая листья, тени, еле слышное кружение пыли. Это меня чуть-чуть согревает.
Семнадцать минут седьмого.
Быть может, в саду меня ждет что-нибудь новенькое – дикий буйвол, космический корабль, холмы, усыпанные алыми розами. Я неторопливо открываю дверь черного хода, молясь, чтобы мир хоть чем-то меня удивил. Но все обыденно до оскомины – голые клумбы, сырая трава и низкие серые тучи.
Я отправляю Зои сообщение из одного-единственного слова: НАРКОТИКИ!
Она не отвечает. Она наверняка у Скотта – лежит, возбужденная и счастливая, в его объятиях. Они навестили меня в больнице: уселись на один стул, как будто уже поженились, а я это пропустила. Они принесли мне слив и факел с Хеллоуина.
– Я помогаю Скотту в ларьке, – сообщает Зои.
В голове у меня крутилось одно: до чего быстро пролетел октябрь и как успокоительно действует на Зои рука Скотта на ее плечах. С тех пор прошла неделя. Зои писала мне каждый день, но, видимо, мой список ее больше не интересует.
А без нее я, похоже, буду просто стоять на ступеньках и наблюдать, как тучи то разойдутся, то затянут небо. По кухонному окну будет струиться дождь, и еще один день окончится ничем. И это жизнь? Неужели ничего другого не будет?
В соседнем доме открывается и закрывается дверь. Раздается тяжелое чавканье ботинок по грязи. Я пересекаю лужайку и высовываю голову из-за забора:
– Привет!
Адам хватается за сердце, как будто у него из-за меня едва не случился приступ.
– О господи! Ты меня напугала!
– Извини.
Он одет не для работы в саду. На нем кожаная куртка и джинсы; в руках мотоциклетный шлем.
– Ты куда-то собрался?
– Ага.
Мы смотрим на его мотоцикл. Он привязан у сарая. Мотоцикл серебристо-красный. Кажется, если его отвязать, он удерет.