– А что?
– У него на лице читалось, что я идиотка. Что он не понимает, как я могла быть такой дурой. У него уже другая. Те девицы были правы.
Мне хочется подойти и погладить Зои по плечу, по жесткой ссутуленной спине. Но я сдерживаюсь. Едва ли Зои это понравится.
– Что ты будешь делать?
Она пожимает плечами, и я вижу, как она напугана. Она похожа на двенадцатилетнюю девочку. На ребенка в лодке, который плывет по бескрайнему морю без пищи и компаса.
– Рожай.
– Это даже не смешно.
– Я и не думала шутить. Рожай. Почему бы и нет?
– Я не хочу рожать из-за тебя!
Могу поклясться, эта мысль уже не раз приходила ей в голову.
– Тогда избавься от него.
Зои издает еле слышный стон, откидывает голову на стену и в отчаянии поднимает глаза на потолок.
– Я на четвертом месяце, – признается она. – Тебе не кажется, что слишком поздно? Неужели ты думаешь, что мне разрешат сделать аборт? – Зои вытирает рукавом выступившие слезы. – Я идиотка! Как я умудрилась свалять такого дурака? Мама вот-вот догадается. Надо было тут же пойти в аптеку и купить противозачаточную таблетку, которую пьют не «до», а «после». И зачем я только встретила Скотта!
Я не знаю, что ей сказать. Не знаю даже, услышит ли она меня, если я найду какие-то слова. Зои сидит на стуле у двери, но кажется, будто она за сотни миль от меня.
– Я просто хочу, чтобы ничего не было, – сокрушается Зои и переводит взгляд на меня. – Ты меня ненавидишь?
– Нет.
– А если я избавлюсь от ребенка, ты меня будешь ненавидеть?
Наверно.
– Я заварю чаю, – отвечаю я.
На блюде лежат песочное печенье, пакетики с сахаром и молоком. Комната и правда очень уютная. Дожидаясь, пока чайник вскипит, я смотрю в окно. Двое мальчишек играют на набережной в футбол. Идет дождь, и мальчики подняли капюшоны. Не представляю, как они ухитряются различать мяч. Мы с Зои только что были там, на ледяном ветру. Я держала Зои за руку.
– Из порта корабли каждый день отправляются в круиз, – сообщаю я Зои. – Может, они плывут в дальние теплые края.
– Я лягу поспать, – отвечает Зои. – Разбуди меня, когда закончишь.
Но она не поднимается со стула и не закрывает глаза.
Мимо окна проходит семья. Папа толкает перед собой коляску; девчушка в розовом блестящем плащике крепко держится за мамину руку под дождем. Девочка промокла и, наверно, замерзла, но она знает, что скоро вернется домой, обсохнет и согреется. Выпьет теплое молоко. Посмотрит детскую передачу. Наверно, съест печенье и пораньше отправится спать.
Интересно, как ее зовут. Рози? Эмбер? Мне кажется, в ее имени должен быть цвет. Скарлет?
Я не собиралась этого делать. Даже и не думала. Просто пересекла комнату, подошла к шкафу и открыла дверь. Нечаянно задела вешалки, и они забренчали. В нос мне ударил запах сырой древесины.
– Они там? – интересуется Зои.
Дверь изнутри ослепительно белая. Они все перекрасили. Я ковыряю краску, но она не отходит. Она такая яркая, что отражение комнаты дрожит по краям. Каждые несколько лет мы исчезаем.
Зои вздыхает и откидывается на спинку стула:
– Тебе не стоило смотреть.
Я закрываю дверь гардероба и возвращаюсь к чайнику.
Заливая кипятком пакетики с чаем, я считаю в уме. Зои на четвертом месяце. Плод развивается девять месяцев. Ребенок родится в мае, как и я. Люблю этот месяц. В мае два праздника. Цветет вишня. Колокольчики. Стригут газоны. Запах свежескошенной молодой травы навевает дремоту.
До мая сто пятьдесят четыре дня.
Двадцать три
Из глубины темного сада к нам подбегает Кэл.
– Еще, – требует он, протягивая руку.
Мама открывает стоящую у нее на коленях коробку с фейерверками, заглядывает внутрь, словно выбирая шоколадку, осторожно вынимает петарду и, прежде чем отдать Кэлу, читает, что написано на этикетке.
– «Заколдованный сад», – сообщает она ему.
Зажав в руке петарду, Кэл бегом возвращается к папе. Голенища его резиновых сапог шлепают друг об друга. Лунный свет просачивается сквозь крону яблони и брызгами разлетается по траве.
Мы с мамой принесли из кухни стулья и сидим рядышком у задней двери. Холодно. Изо рта идет пар. Настала зима, от земли тянет сыростью, словно жизнь замерла и все в природе затаилось, чтобы сберечь силы.
– Знаешь, как страшно, когда ты уходишь, не сказав никому, куда собралась? – спрашивает мама.
Я фыркаю. Мама и сама большая мастерица исчезать. Она с удивлением смотрит на меня, очевидно недоумевая, чему я смеюсь.
– Папа сказал, что, вернувшись, ты спала два дня напролет.
– Я устала.
– Он с ума сходил от страха.