В окне прыгает луна. В свете фар – туман.
Мы думали пойти потанцевать. Я собиралась снова попробовать спиртное. Хотела забраться на стол и распевать веселые песни. Потом мы бы перелезли в парке через забор, стянули лодку и катались по озеру. Я мечтала вернуться к Адаму домой, тайком пробраться в его комнату и заняться с ним любовью.
– Адам, – шепчу я еле слышно. Но его имя, как и все остальное, заливает кровь.
В больнице меня сажают в кресло-каталку, говорят, что у меня экстренный случай, и увозят из приемной. Мы минуем заурядных жертв пьяных драк, наркотиков и полуночных семейных скандалов и мчимся по коридору в отделение для более тяжелых пациентов.
Как ни странно, больничная иерархия действует на меня успокаивающе. Это точный слепок с общества – мир, который существует по своим законам, где каждый занимает определенное место. В травматологии лежат юные владельцы быстрых машин с паршивыми тормозами. Мотоциклисты, не вписавшиеся в поворот.
В операционных – жертвы неосторожного обращения с духовым ружьем, а также те, на кого по дороге домой напал маньяк. И еще пострадавшие от несчастных случаев – ребенок, чьи волосы затянуло в эскалатор, женщина, попавшая в грозу в лифчике на косточках.
На койках в дальнем конце больницы – пациенты с головой болью, которая никак не проходит. С отказавшими почками, сыпью, шероховатыми родимыми пятнами, опухолью груди, жутким кашлем. В отделении Марии Кюри на пятом этаже лежат дети, больные раком. Их тела медленно и тихо пожирает болезнь.
А выше – морг, где в ящиках-холодильниках лежат мертвецы, к чьим ногам привязаны бирки с именами.
Палата, в которую меня привезли, светлая и стерильная. Я оглядываю кровать, умывальник, доктора и медсестру.
– Наверно, она хочет пить, – предполагает мама. – Тесса потеряла столько крови. Может, дать ей попить?
Доктор жестом отметает это предложение:
– Нам нужно тампонировать ее нос.
– Тампонировать?
Медсестра подводит маму к стулу и садится рядом с ней.
– Доктор вставит ей в нос марлевые тампоны, чтобы остановить кровотечение, – поясняет она. – Вы можете остаться.
Я дрожу. Медсестра приносит одеяло и укутывает меня до подбородка. Я вздрагиваю.
– Кто-то думает о тебе, – замечает мама. – Поэтому ты и вздрагиваешь.
А я всегда считала, что это значит, будто кто-то в другой жизни стоит на твоей могиле.
Врач зажимает мне нос, заглядывает в рот, щупает горло и шею сзади.
– Мэм, – окликает он.
Мама вздрагивает и выпрямляется:
– Вы мне?
– Раньше были симптомы тромбоцитопении?
– Чего, простите?
– Она жаловалась на головную боль? Вы не замечали мелких синяков?
– Я не смотрела.
Доктор вздыхает, мгновенно догадавшись, что для мамы этот язык – тарабарщина, но, как ни странно, продолжает в том же стиле:
– Когда ей в последний раз делали переливание тромбоцитарной массы?
Мама все больше теряется:
– Не знаю.
– Она принимала аспирин?
– Извините, я не в курсе.
Я решаю вмешаться. У мамы не так много сил, и, окончательно запутавшись, она может просто уйти.
– Последнее переливание тромбоцитарной массы делали двадцать первого декабря, – сообщаю я скрипучим голосом. В горле булькает кровь.
Доктор бросает на меня хмурый взгляд:
– Вам нельзя говорить. Мэм, идите сюда, возьмите дочь за руку.
Мама послушно присаживается на краешек кровати.
– Если да, сожмите мамину руку один раз, – поясняет доктор. – Если нет, два раза. Понятно?
– Да.
– Тс-с-с, – шипит он. – Жмите. Не разговаривайте.
Мы возвращаемся к прежним вопросам – синяки, головные боли, аспирин, – но на этот раз мама знает ответ.
– Использовали «Бонджелу» или «Тиджел»? – спрашивает доктор.
Я дважды сжимаю мамину руку.
– Нет, – отвечает за меня мама. – Не использовали.
– Противовоспалительные?
– Нет, – говорит мама и смотрит мне в глаза. Наконец-то мы с ней говорим на одном языке.
– Хорошо, – резюмирует доктор. – Сейчас я вставлю вам в нос марлевый тампон. Если не поможет, тампонируем глубже. Если кровотечение не прекратится, придется прижигать. Вам раньше делали прижигание?
Я так сильно стискиваю руку мамы, что она морщится.
– Да.
Ужасно больно. От меня потом неделю воняло горелым мясом.
– Нужно проверить уровень тромбоцитов, – продолжает доктор. – Не удивлюсь, если он ниже двадцати. – Он треплет меня по прикрытому одеялом колену. – Делать нечего, придется потерпеть. Да уж, выдалась вам ночка.
– Ниже двадцати? – эхом повторяет мама.
– Наверно, придется перелить пару единиц, – поясняет доктор. – Не волнуйтесь, это займет от силы час.