Пока врач засовывает мне в нос тампоны, я стараюсь думать о самых простых вещах – о стуле, двух белых березах в саду Адама, о том, как их листья трепещут на солнце.
Но у меня не получается.
Такое ощущение, что я проглотила гигиеническую прокладку: у меня пересохло во рту, и трудно дышать. Я смотрю на маму и замечаю только, что ее мутит и поэтому она отвернулась. Почему мне кажется, будто я старше собственной матери? Я закрываю глаза, чтобы не видеть ее слабость.
– Вам неприятно? – интересуется доктор. – Мэм, не могли бы вы ее отвлечь?
Лучше бы он этого не говорил. Что она может? Станцует нам? Споет? Наверно, покажет свой коронный номер с исчезновением и улизнет за дверь.
Молчание длится долго. И вдруг:
– Помнишь, как мы впервые ели устриц и твоего папу стошнило в мусорный бак на конце пирса?
Я открываю глаза. От ее слов в палате становится светлей. Улыбается даже медсестра.
– Они пахли морем, – продолжает мама. – Помнишь?
Помню. Мы заказали четыре устрицы, по одной на каждого. Мама откинула голову и моментально проглотила свою устрицу целиком. Я тоже. А папа стал жевать устрицу, и она застряла у него между зубов. Он умчался на пирс, держась за живот, а когда вернулся, залпом осушил банку газировки. Кэлу устрицы тоже не понравились.
– Наверно, они больше подходят для женщин, – предположила мама и купила нам обеим еще по одной.
Мама описывает приморский городок, отель, короткую дорогу на пляж, вспоминает дни, когда солнце грело и сияло.
– Тебе там очень нравилось, – рассказывает мама. – Ты часами собирала ракушки, гальку. А один раз обвязала веревкой палку, прибитую морем к берегу, и целый день водила ее за собой по пляжу, представляя, что это твоя собачка.
Медсестра смеется ее словам, и мама улыбается.
– Ты была такой выдумщицей, – признается мама, – с тобой было так легко.
Если бы мне можно было говорить, я бы спросила у нее: почему же тогда она меня бросила? Наверно, она наконец рассказала бы о мужчине, ради которого ушла от папы. Быть может, она поведала бы мне о неземной любви, и я бы ее поняла.
Но мне нельзя говорить. В горле пересохло и горит. И вместо того чтобы задать вопрос, я слушаю мамины воспоминания о том, как светило солнце, о давно минувших днях, ушедшей красоте. Мне интересно. Мама – прекрасная рассказчица. Кажется, даже доктор заслушался. В ее историях небо переливается светом и мы целыми днями любуемся резвящимися в море дельфинами.
– Кислород, – командует врач и подмигивает мне, будто предлагает косяк. – Прижигать не будем. Готово.
Он о чем-то совещается с медсестрой, на пороге поворачивается и прощально машет рукой.
– Лучший пациент за ночь, – признается он и кивает маме. – Вы тоже держались молодцом.
– Ну и ночка! – вздыхает мама, когда мы наконец садимся в такси, чтобы ехать домой.
– Я рада, что ты была со мной.
Мама смущается – она польщена.
– Едва ли от меня был толк.
Дорогу заливают первые лучи солнца. В такси холодно, воздух разрежен, как в церкви.
– Держи, – произносит мама и укутывает мне плечи своим пальто. – Жмите на газ, – говорит она водителю, и мы обе хихикаем.
Мы возвращаемся той же дорогой. Мама болтает, не умолкая, рассказывает, что собирается делать весной и на Пасху. Ей хочется больше времени проводить у нас. Пригласить на ужин старых друзей. Может, даже устроить в мае вечеринку на мой день рождения.
Похоже, она не лукавит.
– Представляешь, – тараторит мама, – каждый вечер, когда с рынка уносят прилавки, я прихожу и подбираю овощи и фрукты. Иногда выбрасывают целые ящики манго. А на той неделе я нашла целых пять морских окуней. Они просто лежали на полу в пакете. Если складывать все в папин холодильник, наберется уйма еды для вечеринок и званых ужинов, причем твоему отцу это не будет стоить ни пенса.
Она увлеченно рассуждает об играх и коктейлях, о музыкальных группах и конферансье, о том, что хорошо бы снять зал в местном культурном центре и украсить его серпантином и воздушными шарами. Я пододвигаюсь ближе и кладу голову маме на плечо. Все-таки я ее дочь. Я сижу тихо, как мышка: мне хочется, чтобы эти минуты длились вечно. Мамин рассказ и теплое пальто убаюкивают меня.
– Смотри-ка, – произносит она. – Надо же.
Я с трудом открываю глаза:
– Что?
– Вон, на мосту. Этого раньше не было.
Мы стоим на светофоре у вокзала. Даже в этот ранний час здесь кипит жизнь; такси высаживают пассажиров, намеревающихся опередить час пик. А высоко над шоссе, на мосту, за ночь расцвели буквы. Прохожие поглядывают на них. Шаткая Т, зубчатая Е и четыре переплетенных изгиба в двойной S. Замыкает слово гигантская А.