Я пытаюсь улыбнуться. Поблагодарить его за то, что он здесь, но почему-то никак не получается соединить слова в предложение.
– Тесс, не закрывай глаза. Ты меня слышишь? Не уходи!
Я киваю, и небо с тошнотворной скоростью вертится над головой, будто я лечу с крыши.
Тридцать два
Смерть приковала меня к больничной койке, впилась когтями в грудь, караулит. Я не думала, что будет так больно. Что смерть перечеркнет все хорошее, что было в моей жизни.
все происходит прямо сейчас не понарошку и сколько бы они ни обещали меня помнить это ничего не меняет ведь я даже не узнаю забыли меня или нет
В углу комнаты появляется черная дыра, и ее заволакивает туман, словно ткань, ниспадающая с ветвей дерева.
Откуда-то издалека до меня доносится собственный стон. Я не хочу это слышать. На меня давит бремя взглядов. Медсестра переглядывается с доктором, доктор – с папой. Их приглушенные голоса. Из папиного горла хлещет ужас.
Не сейчас. Не сейчас.
Я стараюсь думать о цветке. Белом цветке в кружащемся голубом небе. Насколько малы люди, насколько уязвимы по сравнению со скалами, звездами.
Заходит Кэл. Я его помню. Мне хочется его успокоить. Чтобы он заговорил нормальным голосом и рассмешил меня. Но Кэл стоит возле папы, маленький и тихий, и шепчет:
– Что с ней?
– У нее инфекция.
– Она умрет?
– Ей дали антибиотики.
– Значит, поправится?
Молчание.
Это неправильно. Все должно быть иначе. Не вдруг, как под колесами машины. Не этот странный жар, как будто у меня внутри сплошной синяк. Лейкоз прогрессирует постепенно. Я должна слабеть, пока мне наконец не станет все равно.
Но мне не все равно. Когда же оно наступит, это безразличие?
Я стараюсь думать о простых вещах – вареной картошке, молоке. Но в голову лезет всякая жуть – пустые деревья, тарелки с пылью. Заострившийся, побелевший подбородок.
Мне хочется признаться папе, что я ужасно боюсь, но говорить – все равно что пытаться выбраться из цистерны с маслом. Слова появляются невесть откуда, темные и скользкие.
– Держи меня.
– Я с тобой.
– Я падаю.
– Я здесь. Я тебя держу.
Но в его глазах испуг, лицо вялое, как у столетнего старика.
Тридцать три
Я просыпаюсь в цветах. Вазы тюльпанов, гвоздики, как на свадьбе; на тумбочке возле кровати пенится гипсофила.
Я просыпаюсь и вижу папу, который по-прежнему держит меня за руку.
Все предметы в комнате удивительны – кувшин, вон тот стул. Небо за окном ярко-голубое.
– Тебя не мучит жажда? – спрашивает папа. – Хочешь пить?
Мне хочется мангового сока. И побольше. Он подсовывает подушку мне под голову и держит стакан, пока я пью. Не отрываясь, смотрит мне в глаза. Я глотаю сок. Папа дает мне перевести дух и снова наклоняет стакан. Когда я напиваюсь, вытирает мне рот салфеткой.
– Как с ребенком, – замечаю я.
Папа молча кивает. На его глазах проступают слезы.
Я засыпаю. И снова просыпаюсь. На этот раз мне хочется есть.
– Дашь мне мороженого?
Папа с улыбкой откладывает книгу:
– Сейчас.
Вскоре он возвращается с клубничным мороженым. Он оборачивает палочку салфеткой, чтобы не капало, и я сама держу его и ем. Объедение. Я поправляюсь на глазах. Не думала, что мое тело на это способно. Мне ясно, что с клубничным эскимо в руке я не умру.
– Пожалуй, я могла бы съесть еще одно.
Папа заявляет, что если я хочу, то могу съесть хоть полсотни. Вероятно, он забыл, что мне нельзя сахар и молочные продукты.
– У меня для тебя сюрприз. – Папа роется в кармане пиджака и выуживает оттуда магнит на холодильник. Сердечко, крашенное в красный цвет и кое-как покрытое лаком. – Его сделал Кэл. Он передает тебе привет.
– А мама?
– Заглядывала пару раз. Но ты была очень слаба, и посетителей почти не пускали.
– Значит, Адам не приходил?
– Еще нет.
Я дочиста вылизываю палочку мороженого. Дерево царапает язык.
– Принести еще? – спрашивает папа.
– Нет. А теперь иди.
Папа приходит в замешательство:
– Куда?
– Я хочу, чтобы ты встретил Кэла из школы, отвел в парк и поиграл с ним в футбол. Купил ему чипсов. Потом вернешься и расскажешь, как вы погуляли.
Папа смущенно смеется:
– Я вижу, ты проснулась не в духе!
– Позвони Адаму. Пусть придет днем.
– Какие еще пожелания?
– Передай маме, я хочу, чтобы она сделала мне подарок – купила дорогой сок, кучу журналов и косметики. Если ей на меня наплевать, то пусть хоть накупит мне всего.
Папа бодро берет листок бумаги и записывает название тонального крема и губной помады, которые я попросила. Он спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь еще, и я заказываю булочки с черникой, шоколадное молоко и шесть шоколадных яиц. В конце концов, Пасха не за горами.