«Катаев 5А».
Стас завистливо губы скривил и схватил бордовые погоны с золотистыми буквами «КК», вышитыми плотными сверкающими нитями. Моток чёрных ниток с иголкой взял и уселся в углу на маленький невысокий стул рядом со стареньким аудиомагнитофоном, который ещё кассеты умел проигрывать.
А за окном с чёрными решётками, как в тюрьме, метель вовсю фигачит, воет болотной выпью, по стеклу громко скребётся морозной рукой, а нам внутри хорошо и тепло. Чайник на столе громко забулькал, щёлкнул разок, в комнату Семёнов с сальными волосами вбежал с двумя пачками доширака, залил всё это дело кипятком и обратно в кубрик пошёл с довольным видом.
Олег недовольно цокнул, утюг из розетки вытащил и опять заворчал:
— Морозов в тот раз сказал, ещё раз с дошиком кого поймает, даже в свободное время, на башку его прям с кипятком наденет.
— Ему жалко, что ли? Мы сухари одни жрать должны? — спросил Стас, на секунду отвлёкся от пришивания погонов и палец себе уколол. — Ай, сука! Чё ты меня отвлекаешь жрачкой своей?
— Крысы в том году были, поэтому еду нельзя таскать, — сказал я и недовольно цокнул. — А сухари можно. Поди проссы их логику.
Нежные распевы гитары доносились из глубины спального корпуса, и душа молодая прям радовалась, слыша неуклюжие песни пацанов из душного кубрика. Иногда кто-нибудь по коридору пролетит бешеным табуном, матерщина трёхэтажная в воздух поднимется вслед за тупым мальчишеским смехом, а потом майор как рявкнет во всю прокуренную глотку, и все сразу становятся как шёлковые.
Потом в туалет уходили носки стирать в раковине. Рукава закатывали, хозяйственным мылом носки хорошенько растирали под холодной водой, вдыхая хлорные пары вперемешку с ароматами ссанья. Кто-нибудь в туалет войдёт, увидит, что прям перед дырками в полу около раковин стоит целый табун прачек, недовольно цокнет, и выбежит обратно. Перебьётся, потом придёт и личинку отложит.
— Не вешай мне их сюда, под нос, мылом вонять! — Олег орал на Стаса чуть ли не каждую неделю.
А в кубрике всего две батареи, да ещё маленькие такие, а носки сушить где-то надо. А у Олега кровать была прям под окном, и Стас всё время туда свои носки вешал.
— Ладно, — насмешливо отвечал Стас. — Грязные тебе повешу в следующий раз.
Перед тем, как замученной тушей в зелёной майке и камуфляжных трусах плюхнуться на скрипучую казённую кровать, всегда в тумбочку залезал и всё проверял. Мало ли, чего с утра на месте не будет, вдруг что-то скрысили. Мыльница, щётка, полотенце, бритва, а в нижней полке полупустой выдохшийся дезодорант. На месте всё, как и всегда.
На табуретке в ногах складывал штаны аккуратно, потом китель, широкий ремень сматывал в змеиный клубок и на него фуражку здоровенную клал. Поля такие широкие были, башка на фотографиях в них всегда уродливой казалась. А, может, и впрямь такой всегда и была.
А под стулом туфли стояли. Они-то и воняли у каждого на весь кубрик, на всю казарму, на всю спальню. На всю школу воняли, сколько носки ни стирай. Сжечь иногда эту обувь хотелось.
Так и засыпал последние семь лет на скрипучей кровати под синим мягким покрывалом с серийным номером, в запахе пота и старых носков, в лёгком хлорковом бризе со стороны туалета и в аромате недавно съеденного доширака на самом кончике носа. Под храп табуна из двадцати пацанов засыпал и под голодный вой метели за окном. Звуки эти уже колыбельной стали, без которой, когда опять домой после занятий ночевать буду ездить, уже сна никакого не будет.
Без света чьего-то телефона под одеялом уснуть уже не смогу, без тупорылых смешков отщепенцев в самому углу, что без умолку сплетничали про всех подряд, без высоченного потолка с жёлтыми разводами, без розового света фонарного столба за окном с решётками, без узора этих решёток на стенах кубрика в родном полумраке, и без сопения на соседней койке тоже не смогу уснуть.
— Витёк? — прошептал Олег так громко, что лучше бы просто сказал своим обычным голосом.
— Чего? — отозвался я.