Он докурил сигарету, швырнул её подальше, перекинул аж через весь палисадник под окнами, посмотрел на меня и так серьёзно сказал:
— Поэтому, Витёк, не боись, мы Артёмку все любим. Со всеми его… ну, ты понял. Давай, не обижай его, ладно?
— Он сам кого хочешь до слёз доведёт. Бандит, бляха-муха.
— Мгм.
Я посмотрел на Женьку и сказал ему:
— Мы когда познакомились, он про тебя очень много рассказывал. Много хорошего всякого. Как вы с ним в сегу играли. Как на даче у вас ящериц ловили. Здорово, что ты у него в детстве был. И к его этой… — я неловко прокашлялся и продолжил: — К его этой болезни ты нормально всегда относился. Не угорал над ним, как некоторые сволочи, не смеялся, не обижал. Маму твою всё время вспоминает, говорит, салаты и мясо тушёное с картошкой так вкусно всегда готовила.
Его глаза слегка покраснели в свете уличного фонаря. Женька тихонько шмыгнул и медленно закивал, увёл в сторону мокрый взгляд и с дрожью в голосе выдохнул в рукав своего колючего серого свитера.
И я вдруг тихо сказал ему, чуть ли не шёпотом:
— У меня тоже мама… Полтора года назад. То же самое, как у твоей. Один в один почти. Извини, ладно?
Он махнул рукой и сказал:
— Да забей. Пошли, холодно уже чё-то.
***
Квартира быстро опустела. Никого не осталось, кроме Тёмкиных бабушки с дедушкой.
Душный воздух в смолкнувшем безмятежном зале весь уже захмелел и перемешался со сладкими ароматами закусок и салатов. Под разложенным столом-книжкой стояла пустая бутылка водки и открытая коробка из-под сока. Я потряс её, услышал тихий звон апельсиновых капелек и поставил её на место.
На малюсеньком экране музыкального центра задрыгались разноцветные пиксельные квадратики, засверкали такие знакомые с детства, но непонятные надписи «AUX» и «INPUT». А самой музыки нет, своё уже отыграла.
Тёмка сел на пыльный скрипучий диван, поправил измятое покрывало и без особого интереса стал бегать глазками по столу, искал, чего бы ещё съесть, какой бы ещё не залежавшейся колбасы отведать. Я увидел в тарелке на самом углу стола два сверкающих кусочка ярко-розового салями, схватил свою вилку, обтёр её об рукав, подцепил колбасу кончиками острых зубчиков и протянул ему.
— Спасибо, — сказал он и съел колбасу.
Где-то далеко-далеко, в самых недрах частного сектора, под пышным снежным покрывалом разорвался салют. Тихий рык огня в ночном морозном воздухе долетел до нашего дома, словно ударился о затянутое инеем окно и смолк, будто и не было его никогда. Так, дурацкий бенгальский огонёк, подумаешь.
Я сел напротив Тёмки, пододвинул к столу холодную табуретку и посмотрел на голову зажаренного судака, плавающую в глубокой миске из-под оливок в мутной тёмно-зелёной водице.
— Чего ты? — спросил я его шёпотом.
— Ничего, —он мне ответил, а у самого взгляд застыл нерушимым бетоном в красивых карих глазах и устремился куда-то в пустоту.
— Скоро домой пойдём, обожди, — сказал я и взял со стола пачку персикового сока.
Коробкой потряс, пошебуршал парочкой капель на самом дне, тяжело вздохнул и поставил её под стол к пустой таре.
Тёмка потыкался вилкой в свою тарелку с подсохшими остатками жареной курицы, всё будто пытался раскрошить острыми зубчиками толстую кость, и, не глядя на меня, тихонько спросил:
— Вы ведь тоже так раньше собирались с роднёй, да?
— Как и все уж. Конечно.
Он тихо посмеялся.
— Что?
— Да ничего, — сказал он. — Когда всё это заканчивается, как-то особенно грустно становится, да?
— Мгм.
— И тихо так сразу. И грустно.