Я подошёл к музыкальному центру и громко щёлкнул пластиковой кнопкой. Аккуратно покрутил серебристым гладким колёсиком, и зал немножечко ожил, зазвенел песней «Натали», но совсем негромко, так, чтобы мы всё ещё могли слышать друг друга.
Я улыбнулся Тёмке, знал ведь, что он эту песню, как и я, в детстве на всяких семейных застольях слушал, хоть и была она такая дурацкая, до неприличия простая и немножко даже бессмысленная.
— Иди сюда, — я сказал и руки ему протянул.
Он подошёл к двери, закрыл зал изнутри и тихонечко зашагал в мою сторону по старому ковру, то тут, то там залитому водкой и соком. Схватил мои ладони своими холодными пальцами и посмотрел мне прямо в глаза, сверкая своими каштановыми камушками мне в самое сердце.
— Под это хочешь потанцевать? — он шёпотом спросил меня.
— Мгм. Расслабься, чего ты?
Я его потрепал за плечи, чтобы он немного скинул всё это напряжение, схватил его одну руку, а вторую закинул ему за спину прямо между лопатками. Он смотрел на меня своими испуганными глазёнками и даже не улыбался. Совсем никаких эмоций не видно, будто забился внутрь наедине со своим испугом и внимательно так следил за мной, прислушиваясь к каждому моему вздоху.
Я прильнул к его мягким горячим губам и зашелестел робким поцелуем на всю комнату. Сладковатый привкус апельсинового сока у себя на языке почувствовал, сока, который он пил совсем недавно из мятой зелёной коробки. И щёки его вдруг разгорелись в непонятной неловкости, будто мы с ним и не знакомы уже два года. Будто вчера с ним только встретились, а сегодня я уже лезу к нему целоваться, чем сильно-сильно смущаю его скромную ушастую натуру.
— Чего ты? — я тихо спросил его, приложился лбом к его лбу и почувствовал жгучее тепло его тела.
— Хорошо так, — он прошептал мне и легонько улыбнулся.
Мы с ним топтались на месте в некоем подобии вальса, я изо всех сил старался его растанцевать, как тогда, у себя в квартире, но как-то не получалось. Тёмка всё скромничал, прятал от меня свой стеснительный взгляд и перебирал пальцами мою кожу около шеи, чем меня чуть не расщекотал под родной распев «…утоли мои печали, Натали».
Он лёг мне на грудь, так аккуратно и нежно, будто боялся, что мне будет неудобно или даже больно, и шёпотом спросил:
— Кто такая Натали?
— Да хрен его знает, Тём. Баба его какая-нибудь. Не дала ему, вот и развылся весь. Песню написал.
— Как ты мне тогда написал? — он спросил и хитро заулыбался. — Про зайца.
— Да.
— Но у нас же всё было?
— А до песни-то ещё ничего не было. Не помнишь уже, да?
Тёмка вдруг вскинул голову и удивлённо посмотрел на меня:
— А, то есть, только из-за этого самого написал?
— Какой ты дурачок ушастый у меня, — я поцеловал его тёплый носик, захотел даже куснуть, но не стал, поморщится ещё весь, разворчится.
Тёмка замер. Меня всего руками обхватил, обнял чуть ниже груди и прижался ко мне крепко-крепко, будто хотел послушать стук моего взволнованного сердца, которое места себе не находило в его пленительном тёплом присутствии. Прямо в свитер меня так тихо и быстро поцеловал, где-то в районе солнечного сплетения, я даже ничего не почувствовал. А ему вроде понравилось. Стоял и улыбался. Глаза закрыл и так мечтательно промычал, пребывая в каком-то неведомом заячьем кайфе.
— Всё хорошо? — спросил я аккуратно и погладил по его гладким светлым кудряшкам.
— Так и должно было быть, Вить, — Тёмка прошептал еле слышно. — В том году ещё.
— Всегда так должно быть, — я ответил. — И всегда будет. Родной мой самый. Я тебе обещаю, слышишь?
— И я тебе обещаю.
— Заяц ты мой, — сказал я ему и крепко прижал к себе, почувствовал, как его нос сплющился об мою чёрную кофту и как он всем телом вдруг так смешно задёргался, пытаясь вырваться из тисков моих объятий.