Я погладил его по спине и на ушко ему шепнул:
— Вот и сиди так до следующего года, понял?
Часть 7. "Тоска январская"
VII
Тоска январская
Ослепительные раскаты салютов разрывали небо над головой. Каждый кирпичик в уродливых панельных стенах дрожал этим праздничным рокотом, пылью цементной дребезжал, шёпотом и треском отражался в старых хрущёвских стенах. Двор выворачивало наизнанку с его промёрзшим нутром, всю улицу нашу сотрясало до самых её корней в ржавой канализации под землёй.
Не замёрзнул бы только.
Тёмка из-под шапки хитро посмотрел на меня украдкой и ничего не сказал, дальше снегом захрустел, вжавшись в тёплую куртку. Не холодом поторапливался, а часами, к бою курантов всё хотел до дома добраться. Чтоб в тепле и за столом со мной Новый год встретить, а не среди обледеневшей детской площадки и вонючей помойки у детского сада.
— Не успеем ведь, — пожаловался он мне и экраном телефона во тьме холодной сверкнул. — Всё уже. Опоздали.
— Не ворчи, — сказал я. — Если прям так хочешь, запись потом посмотрим.
— Момент, Вить. Момент-то уже уйдёт. Вот сейчас прям уходит.
— Стой. Замри.
Снег громко скрипнул под ногами, и Тёмка застыл. И я тоже замер. За плечи его схватил и в глаза его каштановые посмотрел, каждым ударом своего сердца в них будто гремел. Кровью горячей полыхал на морозе, в лице его дрожащем утопал и вдруг услышал рёв салюта над головой.
— С Новым годом, заяц, — тихо сказал я ему и обнял крепко-крепко, всей своей тушей в плотной куртке намертво к нему прилип.
— Спасибо, Вить, — прошептал мне Тёмка, и пар от его шёпота в небо тихо улетучился. — Тебя тоже. Ладно?
Я тихо посмеялся ему прямо в шею и ответил:
— Ладно. Довольный, что ли? М?
— Да.
И руками меня посильнее сдавил, всю спину мне сжал и курткой громко зашебуршал.
— Не смотрит никто? — Тёмка спросил меня с опаской.
— Пусть смотрят. Друга обнимаю. Понял? Брательника давно не видел.
Двор наш красками разными весь разлился, сугробы кругом зашелестели пёстрой глазурью. Красиво так, тепло и сладко-сладко, и пускай на морозе. Пускай скрипит холодным песком под ногами и ледяными алмазами светит с древесных ветвей. Не солнцем, не печкой греет, а кровью горячей, родной. Закипает на морозе и мою кровь тоже шумно разжигает. Огнём золотым закипает в жилах и пылает в ушах оглушительным звоном. Шумом бордовым в висках колотится и салютом ярким вопит радостно в такт его сердцу.
— Домой пойдём? — Тёмка спросил меня аккуратно.
Я от него отлип и в глазёнки его дрожащие посмотрел.
— Пойдём. Не расстроился, что куранты пропустил?
— Нет. Не расстроился. Салаты поесть хочу.
***
Тёмка сидел передо мной на старом пыльном диване и болтал неспокойными ногами под советским столом-книжкой, накрытым дешёвой китайской скатертью. Наш крохотный тёплый мирок в бесконечных верхнекамских льдах озарялся этой ночью унылым завыванием разноцветных гирлянд. Комната то красным, то зелёным светом вспыхивала, краски на мгновение угасали, позволяя слабому сиянию торшера в уголке захватить всё пространство, но лишь ненадолго, до тех пор, пока гирлянды не зажигались вновь.
На столе то тут, то там валялись подсохшие остатки салатов с воткнутыми ложками. Рядом стояла бутылка недопитой и уже выветрившейся колы, а под прозрачной пластиковой крышкой томился недоеденный расковырянный торт, уже пахнущий на всю комнату забродившим прошлогодним бисквитом.
А Тёмка всё сидел и скучал, тыкал вилкой в масляный кусочек салями у себя на тарелке и опустошёнными глазами смотрел куда-то в сторону нашей крохотной ёлки на комоде у телевизора. Тишина такая, что аж сердце в висках слышно, будто оркестр грохочет. Я встал и подошёл к окошку, в сторонку отодвинул белую кружевную занавеску и глянул на спящий тихий дворик, на застывшую этой первой январской ночью белоснежную дорогу, будто уже совсем заскучавшую без автомобилистов.