Ни машин, ни пешеходов, ни даже дворовых шелудивых собак, одно спокойствие и какое-то грустное умиротворение. А вдалеке, где-то за длинными стенами бежевых девятиэтажек уголок ночного неба вспыхивал оранжевым светом в вечном пламени огней нашего тепличного комбината, на фоне которого две огромные трубы Химсорбента выдували свой ядовитый пар в наше холодное спящее небо.
— Куда ты всё от меня уходишь? — Тёмка спросил меня тихонечко.
— Никуда не ухожу, — ответил я. — В окошко просто выглянул.
А сам подошёл к нему и сел рядышком за стол, сложил руки на колени и совсем даже не знал, что же сказать, как на него посмотреть, даже забыл, как дышать. Будто всё тело скрутило какой-то неведомой тоской. Понять бы ещё только отчего.
Я краешком глаза заметил добрую улыбку на его гладком лице в свете наших гирлянд, и он так тихо спросил меня:
— Вить? Знаешь, какой у меня самый счастливый Новый год был? Кроме этого, который сейчас с тобой…
Я молча помотал головой, знал ведь, что сейчас будет очередную свою историю рассказывать.
— С две тысячи шестого на две тысячи седьмой, — прошептал Тёмка и тихонечко закивал.
— Почему? Что там такого было?
Ушастый тяжело вздохнул и сказал:
— Да ну просто. Как тебе сказать… Отец с бабулей Лидой пришёл тогда тридцать первого декабря. Он всё меня хотел поздравить. Подарок мне дал – пластикового поросёнка такого классного с конфетами. А я взял и выронил его, всё рассыпал. Ну, из-за рук своих. Он как раз через несколько месяцев умер, мама с бабушкой всё говорят, типа, как чувствовал, пришёл в последний раз, и я ещё удержать подарок не смог, типа, как плохой знак, что ли.
Я тихонько усмехнулся:
— Да ну перестань ещё ерунду всякую говорить. Суеверия эти ваши.
— Я тогда ещё даже не знал, что он мой отец, представляешь? — он посмотрел на меня и так заулыбался, будто говорил мне, какой дурак я был, Витька, прикинь?
Он опять страдальчески вздохнул и продолжил:
— Сели с ним на кухне. Разговаривали про динозавров. Я тогда, помню, не понимал, что вообще происходит, с каким-то маминым другом сидим, болтаем. Про динозавров меня спрашивает. Зачем? Хрен его знает.
Тёмка пожал плечами и наконец-то доел кусочек колбасы, над которым издевался уже минут двадцать.
— А потом мы к бабушке с мамой пошли. Там вместе Новый год все отмечали, я, мама, дед, бабушка, Дина к нам пришла с мамой, тётя Алла с Женькой пришли. Как сегодня прям, только народу меньше было. И… Так хорошо было, господи, Вить.
Он вдруг замер в этом моменте ночной январской тишины, и я на секунду даже услышал, как холодный ветерок и занимавшаяся метель постучались к нам в окошко в компании далёкого собачьего лая в частном секторе. А Тёмка даже на меня не смотрел, всё сверлил взглядом несчастный кусочек стены с бежевыми обоями между мерцающей ёлкой и спящим чёрным полотном нашего телевизора.
— Я как старик щас всё это говорю, я знаю, — он сказал мне тихо. — Но нет же больше всего этого, понимаешь? Нету. И вроде ничего такого не делали, с Женькой в компьютер играли, Фар Край первый проходили, «Дьявольский остров» назывался, или как там его. Бесились с ним, домики из вальков строили, с Диной смеялись над всякой ерундой, в службу поддержки М.Видео звонили и разыгрывали их, типа, продайте нам билет до Магадана.
И он вдруг так засмеялся, как маленький глупенький дурачок, хоть на секунду меня вырвал из этой тоски, в которую сам же опять меня и вернул своим рассказом:
— Новый год этот прикольный был. Так отметили классно. И ничего особенного ведь даже и не было, да?