Он посмотрел на меня взглядом, полным надежд, будто показывал мне, как сильно ждал моего ответа.
— Было же, — я пожал плечами. — Если ты так вспоминаешь. Значит, было что-то особенное всё-таки.
— Да… Да, точно. Было.
Он тихонечко шмыгнул, и глазки его вдруг загорелись бордовым огнём и засверкали талыми снежинками в тусклом свете ёлочных гирлянд.
— Как будто… Думаю иногда просто, что… Лучше уже и не будет, да? Вот, кто знает, может, это всё сегодня в последний раз было? Этого только и боюсь.
И, будто застеснявшись своих чувств, он так забегал взглядом по столу, схватил ложку, зачерпнул крабового салата, сложил себе в рот, по-хомячьи его пережевал, одобрительно так кивнул и добавил:
— Салат какой вкусный. Как у тёти Аллы был.
А потом посмотрел на меня и с улыбкой прошептал:
— Спасибо. Молодец ты у меня.
Одной рукой он всё продолжал уплетать салат, а вторую я схватил своей ладонью, подвинулся к нему, прижал его руку к груди, чмокнул совсем-совсем легонько краешки пальцев и прислушался к его телу, к его каждому вздоху. Тёмка так опасливо замер и непонимающе на меня покосился. Всё думал, наверно, что же я дальше буду делать. А я лишь крепче сжал его холодную ручку и заулыбался, чтобы он понял только, что всё хорошо и нечего переживать.
— Что? — он спросил меня.
— Ничего.
— Ну чего ты? — он всё не унимался. — Схватил меня так.
— Не знаю.
И я на миг задумался и вдруг добавил:
— Ладно. Сказать?
— Скажи.
— Ты как будто и не дрожишь больше. Чуть-чуть только совсем. Я уже давно заметил. Ещё осенью.
И хоть я и не сказал ничего неприятного, всё равно виновато опустил голову и прошептал:
— Извини… Я рад, правда. Просто… Почему? Понять всё не могу. Надеюсь, ничего не пьёшь?
— Ничего я не пью, обещал же тебе, — Тёмка ответил шёпотом. — Вырос уже, наверно, поэтому.
— Не-а. Не поэтому. И совсем ты не вырос, глупости не говори. Такой же зайчишка мой маленький ушастый.
Он хитро так заулыбался и спросил меня:
— А почему тогда не дрожу? Какие мысли?
— Нет никаких мыслей у меня, Тём. Радуюсь за тебя просто и всё. Какие тебе мысли нужны? Сюда иди, ну-ка. Сидишь там, хомячишь в однёху.
И я прижался к нему всем телом, всем своим теплом и почувствовал гладкий пух его фланелевой рубашки. Он вцепился своими тонкими холодными пальцами мне в самую спину и совсем будто не хотел выпускать, и краешком губы, испачканной в салате, измазал мою чёрную кофту.
— А у тебя какой Новый год был самый хороший, Вить? — он вдруг спросил меня шёпотом, всё продолжая меня крепко обнимать.
— Кроме этого?
— Да. Кроме этого. Какой?
Я выпустил Тёмку из своих крепких объятий. Он сидел напротив и смотрел на меня своими переливающимися разными цветами гирлянд глазками.
— Любишь ты меня ковырять, да, ушастый?
— Мгм.
— С двенадцатого на тринадцатый. Шестнадцать лет мне вроде было. Мы тоже тогда все вместе в доме у нас отмечали. Мама, отец, Анька с Андреем, Ромка, родня всякая к нам приходила. Я тогда с Андреем впервые коньяка выпил. Прям, знаешь, нахерачился так, я не знаю, вдруг с чего. Он мне показал тогда прикол, картинку одну, там поросёнка типа засовывали в духовку с яблоком во рту, и что-то было написано про Винни Пуха и Пятачка, блин, я уже не помню, вот правда. Я так ржал, чуть не умер, так меня порвало всего, Тём. За Ромкой носился, орал, что сожру его, с лестницы прыгал, с пятой ступеньки. Потом спать пошёл, мама сказала, что я уже с ума сходить начал.
И я вдруг почувствовал, как заразился этой его тоской.