— Знаешь, как в армии говорят?
— Да, да, чё-то там про ноги в тепле, знаю.
— Молодец. Бегом надевай, понял? Опять болеть хочешь? Да, да, я помню.
— Вить.
— Надевай, надевай, давай шустрей. Щас маме твоей иначе позвоню.
Свесил нос и пошёл в комнату за носками, а я стоял в дверном проёме, весь уже взмок в своём пуховике и недовольно мотал головой. Вот ведь хулиган какой, а. Он вышел из комнаты, зашлёпал по сморщенному линолеуму своими лапками в тёплых вязаных носках и недовольно посмотрел на меня, будто отчитался, мол, доволен теперь?
— Вот. Вот. Теперь не замёрзнешь. Трико надел?
— Надел.
Я подошёл к нему, нагло оттащил пальцами краешек его штанов, посмотрел туда и сказал:
— Вижу. Вот теперь пошли.
***
Громкий писк домофона убил подъездную тишину. Мы распахнули холодную металлическую дверь и вывалились с ним в трескучий январский мороз, вдохнули поглубже колючий сухой воздух, отчего Тёмка даже тихонечко прокашлялся, а морда его утонула в клубах густого пара.
Старая бежевая хрущёвка из облезлых кирпичей будто трещала от этой зимней тишины, смотрела на нас глазами своих холодных окон, в которых теплились огоньки гирлянд и людского празднования. Вокруг невесомый гул воздуха. Без лая собак, без шелеста автострады, без салютных взрывов и свиста поезда вдали. Совсем ничего, только я, он, сплошной зимний холод, хрустящие переливы снега под ногами и спящие в пушистых ватных одеялах деревья и кусты сирени в палисаднике.
— Тишина какая, обалдеть, — прошептал я и почувствовал, как по спине пробежали мурашки оттого, что я своим голосом уничтожил это ночное безмолвие спящего дворика.
— Курить хочу, — я сказал ему. — За сигаретами прогуляемся?
Тёмка так непонимающе глянул на меня и спросил:
— Думаешь, что-то открыто? Ночью. Первого января.
— Найдём, не ссы.
И захрустел со мной рядышком по белому алмазному покрывалу, плыл со мной под сводами погибших до самого мая берёз и их чёрных обвисших веток. С одной такой ветки сорвалась страшная чёрная ворона, громко каркнула на весь двор и исчезла в оранжево-розовом холодном небе.
— А я ведь так никогда не гулял даже ночью первого января, — сказал Тёмка и так заулыбался, будто я его не за сигаретами с собой позвал, а в парк аттракционов потащил. — Как будто все вымерли. Тихо очень, да. Офигеть.
— Наслаждайся, заяц, — сказал я ему и засунул руки в карманы. — Такое раз в году только бывает.
Мы с ним вышли к дороге, что рассекала весь Моторострой аж до самого химзавода. Дорога эта куда-то далеко-далеко за горизонт уходила и терялась в морозной дали среди девятиэтажных монолитных стен. И ни машин, ни автобусов, никаких случайных прохожих, лишь монотонное сияние глупого светофора на перекрёстке и вспышки гирлянд в окнах окружавших нас панельных уродин.
Тёмка увидел у края дороги билборд с рекламой кредита на компьютер, ткнул в него пальцем и сказал мне:
— Блин. Когда Женьке впервые компьютер купили, я так расстроился.
— Тоже захотел, да? — я спросил его с ухмылкой.
— Да нет. Мы же с ним в сегу постоянно играли, подумал, ну всё, не будем больше в неё играть. Теперь только компьютер. Они к нам в гости приходили с родителями, и он уже не про «Приключения мультяшек» со мной разговаривал, не про Голдэн Акс, а про Нид Фор Спид, про ГТА. Я как бы понимал всё, тоже слышал про эти игры, но мне это тогда ещё не было так интересно, я ещё в сегу любил играть. А потом мы с ним идём как-то мимо, смотрим на такой же билборд, там написано «кредит на двенадцать месяцев». Он говорит, вон, у меня такой же комп. А я тупой был, господи, стыдно так. Знаешь, что сказал? Я думал, что кредит на двенадцать месяцев, это когда ты типа берёшь в аренду, ну, напрокат как бы на двенадцать месяцев, а потом возвращаешь обратно.