— Спишь?
— Нет. А ты?
— Сплю, бля! — ругнулся он и тихо засмеялся. — Не сплю уж.
— Жрать охота, — сказал я и руки на живот положил.
— Мгм. Есть чё?
Акулин у самого окошка зашуршал простынями и проворчал на всю казарму:
— Ой, только здесь не воняйте, прошу вас, а.
И голову под подушку зарыл. Не любил, когда пацаны тут по ночам жрут и запахами весь сон убивают.
Олег хитро прошептал мне:
— Витёк, а я ведь тебе НВП дал скатать. Дал ведь?
— Дал, — ответил я и тяжело вздохнул, встал с койки и полез в тумбочку за обещанным ему призом.
Стас тоже кроватью заскрипел, вскочил и голос подал:
— А мне тоже, да ведь, Витёк?
По уже обкатанной схеме с ними всё отработали: форму надели, в общей комнате чайник вскипятили, лапшу залили и потащились со жратвой в другое крыло на крышу. Где кубриков не было, где никто нас не услышит и не увидит, над самой школьной теплицей, где ни души не было, ни днём, ни ночью.
В одном кителе и рубашке только холодно, а за уличными шмотками не сбегаешь, они же на первом этаже в раздевалке, мимо вахтёра надо будет незаметной крысой ловко прошмыгнуть. Не получится, слишком сложные манёвры ради романтичного ужина с пацанами на крыше. Так посидим, не околеем. А околеем, так вернёмся.
— Башкой не ударься, гоблин, — Олег прошептал Стасу, придерживая ржавую скрипучую дверь.
Изо сил всех рукой её держал, натягивая до предела тугую толстенную проволоку у самой петли. Мы со Стасяном на крышу через эту дверь вылезли, Олег весь напрягся, запыхтел и аккуратно дверь закрыл, чтоб, не дай боже, не хлопнула на всю школу.
— Фу, — он тяжело вздохнул и раскрасневшиеся толстые пальцы размял после холодной ржавой железки. — Я всё, больше не буду. В следующий раз сами.
Верхнекамскую Кадетскую Школу на самом высоком холме построили, прям посреди Моторостроя. А вид-то какой.
Я взял у Стаса одну пачку с горячей лапшой и медленно зашагал по холодному рыхлому снегу. Изумрудные переливы под ногами слепили в мягком свете уличных фонарей. Шажок сделаешь, наступишь на маленький сугробик и ждёшь, чтобы, не дай бог, каких сюрпризов под ним не оказалось — гвоздей или арматурин.
У самого края мы обычно сидели, рядом с непонятной бетонной развалюхой. Снег стряхивали, прям на неё садились задницами в чёрных брюках, на город смотрели и ногами болтали. Морозный ноябрьский воздух вокруг травили ядрёной соевой вонью от белых горячих упаковок с лапшой.
— Открывайте уже, жрите, — сказал я и вспотевшую крышку у своего доширака приподнял кончиками пальцев.
— На всю жизнь такое запоминается, да? — посмеялся Олег и свою упаковку с лапшой открыл, понюхал громко и зарычал, как ненормальный.
И ведь не глупость сказал, как обычно, а правду самую настоящую. Ощущения яркие такие и необычные, когда изнутри солёным кипящим бульоном кровь разжигаешь, а снаружи ледяной ветер щёки красные лижет. Когда уши разгораются алым пожаром от вкусной горячей еды, а всё равно коченеют на лютом морозе.
— Спасибо, Витёк, — Стас пробубнил с набитым ртом еле разборчиво, лапшу намотал на пластиковую вилку и громко всосал её, горячими солёными каплями забрызгал в разные стороны.
— На здоровье, — тихо ответил я и взглядом застыл в розоватом шёпоте ночного верхнекамского неба.
Огни жёлтыми и красными змеями извивались вдоль лабиринтов родных улиц. С холма эти сумеречные переливы света ещё красивее делаются, смотришь на них и как будто не смотришь даже, а глаза травишь сладостной красотой, мягким бархатом изнутри согреваешься от тёплого вида городского света и пульсирующего сияния машин на заснеженных улицах. Безмозглыми светлячками носятся туда-сюда, фарами своими мерцают на прощание и исчезают навсегда в холодной ночи, лишь иногда напоследок громко бибикая.