— Понимаю.
Он затушил сигарету об холодный плиточный пол, отдал мне зажигалку, поднялся на ноги и сказал:
— А пошли посидим, может? У меня пока ни жены дома, ни детей, никого. Пьёте, нет? Или протрезвели уже? Сухие вроде, да?
И он заулыбался нам и подмигнул.
— За дочку выпьем, — добавил он. — Чё, как?
— Спасибо за приглашение, — я ответил. Но нам ещё в гости идти.
— Точно не хотите?
И я ещё раз вежливо помотал головой. Мужик пожал плечами, поставил банку из-под пива на пол, бросил нам ещё раз «С Новым годом», и исчез в глубине подъезда. Зашуршал своими тапочками по холодной плитке. Раздался громкий хлопок железной двери, и снова всё стихло.
Тёмка прошептал мне:
— Ничего себе он подкрался.
— Да ладно, успели же.
— Страшно всё равно. Пошли на девятый этаж?
— А зачем на девятый?
Он пожал плечами:
— Мне кажется, там по статистике будет меньше людей, чем на шестом этаже. Тут все шастают, кто сверху, кто снизу. А там ходят только те, кто там живёт.
— Пошли, пошли. Нервный заяц.
Наши куртки громко зашебуршали в стенах девятого этажа. Эта лестничная площадка была спокойнее, чем на шестом, какая-то вся сонная, тихая, совсем-совсем безмятежная. Даже людских голосов за дверьми не слышно, одно лишь мёртвое подъездное умиротворение в ярко-зелёных стенах.
Мы с Тёмкой очутились в углу лестничной клетки у самой двери, ведущей на общий балкон. Ногами я чувствовал, как через щель в наш тёплый уют просачивался свежий морозный воздух с улицы.
Он всё пытался безнадёжно зацепиться своими пальцами за ровную стену, спасаясь от моего наглого напора. Его ледяные руки соскальзывали, Тёмка закрыл глаза и тяжело задышал, совсем расслабился и весь прижался к стене. Всё тело вдруг прострелило его жгучим теплом, я едва сдержался, чтобы не издать ни звука. Лишь тихо шаркнул ногой по скользкому подъездному полу, прижал Тёмку к себе посильнее и будто через две плотные куртки почувствовал грудью жар его дрожи.
— Не больно? — я спросил его шёпотом, а сам вдруг понял, что каким бы ответ его ни был, он для меня ничего не изменит, как бы эгоистично это ни звучало.
— Нет, — он ответил на выдохе. — Всё хорошо.
— Извини, ладно?
— Перестань.
Весь подъезд вокруг меня словно задрожал в этой холодной ночи. Глаза будто сами сомкнулись, и всё тело скрутило пряностью этого сладкого мига, который он подарил мне в этих тёмно-зелёных наспех выкрашенных стенах. А руки будто сами вцепились в него крепко-крепко, на секунду даже подумал, что куртку ему разорву.
Тёмка замер и на мгновение перестал дышать. Стоял и тихонько дрожал под лёгкими обдувами подъездного сквозняка. И щёки мои вдруг загорелись румяным пожаром, а сам всё боялся двинуться и посмотреть ему в глаза, замер в мёртвой тишине и совсем не шевелился.
— Щас, погоди, — прошептал я ему и достал из кармана старые Олежкины бинты, размотал измятое красное полотнище и осторожно сжал в руке.
— Аккуратно, ладно? — Тёмка сказал мне тихонько.
— Да там моё добро только, не переживай, — я успокоил его, сделал пару движений, сверкнул перед ним белёсыми мокрыми искорками на бордовой ткани, смял бинты и запихал их себе в карман.
Тёмка заскрипел ремнём на своих штанах, затянул его потуже, навалился на холодную стену и страдальчески вздохнул.
— Всё хорошо? — я спросил его осторожно.
— Да, — он ответил и смущённо улыбнулся.
— Точно?
— Точно.
Я достал пачку сигарет и сказал: