— Курить хочу. Пошли на балкон?
— Пошли.
И вдруг он заметил у меня в кармане квадратную плоскую коробочку с полуголой девицей на обложке.
Удивлённо дёрнул бровями, выхватил её своими шустрыми пальцами и спросил:
— Серьёзно? Ты зачем их купил-то?
Я аккуратно сжал его ладошку, вытащил у него коробочку, убрал в карман и ответил:
— Ну, просто… Чтобы… Чего ты уж прям, не знаешь?
— Всё я знаю. А нам-то зачем?
И он так широко заулыбался, совсем меня засмущал, заставил почувствовать себя самым последним дураком на свете.
Я как-то виновато опустил голову и прошептал ему:
— Да ладно, забей. Курить пошли.
Я развалился на старых деревянных перилах общего балкона, и мой взгляд растворился в ночной январской тиши Моторостроя. Тёмка стоял от меня по правую руку, вроде даже и не мёрз, совсем не дрожал. Смотрел на спящий город с высоты девятого этажа, как маленький будто, разглядывал каждую машину, оставленную на белом полотнище дремлющего дворика.
Заглядывал в сверкающий янтарь окон домов напротив, нарочно выдувал пар и смотрел, как он быстро тает в морозном воздухе. Я затушил сигарету об угол обшарпанной стены, швырнул бычок в бескрайнее снежное море под окнами и посмотрел на его добрую родную улыбку. В его счастливые карие глаза, которыми он вцепился в меня, чем даже немного засмущал.
— Чего смотришь? — я спросил его и тихонько засмеялся. — Точно всё хорошо?
— Да точно, точно, — и он вдруг тоже засмеялся. — Домой, может, пойдём? На улице холодно, а по подъездам сидеть… Зачем? У нас же дом есть. Всё равно тут все дела сделали.
А потом замолчал, неловко опустил голову и пробубнил с улыбкой:
— Ну, ты сделал.
— Пошли, — сказал я, хлопнул его по плечу и открыл перед ним тяжёлую деревянную дверь на тугой пружине.
Мы спустились с ним на первый этаж, вышли в трескучий мороз ночного двора, я замер на секунду у скамейки и осторожно осмотрелся. Достал из кармана алые бинты и швырнул их в мусорный бак. Оставил их там сверкать мокрыми белыми пятнами на самом дне среди смятых пивных бутылок и обёрток из-под шоколадок.
И так перед Олегом вдруг стало стыдно.
***
Из светлого и холодного подъезда с его облупленными зелёными стенами мы ввалились в нашу тихую квартиру, закрыли дверь и будто оставили весь этот трескучий мороз в другом мире. Я глянул украдкой на Тёмкино раскрасневшееся на холоде лицо, схватил его ледяными руками и шустро поцеловал в губы, чтобы хоть немножко его согреть, да и себя заодно.
— Чай тебе сделать? — спросил я шёпотом и вдруг сам себе удивился, не спал же никто, зачем шептаться?
— Сделай.
Я стянул с него шапку, пощупал её внутри и сказал:
— Мокрущая вся, ужас. Иди давай, грейся, я пока всё на батарею повешу.
— Ой, прям как мама моя.
— Кто вот тебя так в Америке нянчить будет, а?
Он повесил куртку за капюшон на крючок и сказал:
— Да не будет никакой Америки, Вить. Как в прошлый раз. В конкурсе поучаствую и всё. Ты же знаешь меня.
— Ладно, иди давай, — я буркнул под нос. — Новогодние серии Букиных пока поищи.
И он вдруг так засветился, как будто я его в Диснейленд пообещал свозить, заулыбался так широко-широко, и глазки его засияли в свете маленькой люстры.
— Серьёзно? — он переспросил меня.
— Да, да. Иди давай, ставь.
И убежал в комнату, попутно стягивая штаны и тёплые трико под ними. А у самого все ноги от мороза краснющие. Быстрее надо ему чай ставить и в плед, чтоб не вылазил никуда. И ещё ведь носки не хотел надевать, такой весь крутой и самостоятельный. Точно маме его буду звонить и жаловаться.