Тишина, лишь его тихое сопение слышу и едва заметные вдохи и выдохи, вижу, как его кудрявая голова лежит на моей груди и приподнимается в такт дыханию.
— Тёмка? — спросил я ещё раз, а он опять не отозвался.
И только когда он резко дёрнулся, я понял, что он сладко заснул и уже давно меня не слушал.
— Ну ты даёшь, ушастый, я не могу, — я засмеялся тихонько и убрал руку с его плеча. — Перед кем я тут распинаюсь лежу?
Лежал так где-то час и понял, что сна ни в одном глазу. Вроде устал, а вроде и ворочаюсь лежу, и жарко, и холодно одновременно. А Тёмка так удобно рядом устроился, уткнулся носом к стенке и сопит, вздрагивает иногда, трясётся легонько.
Я тихо сел на край дивана, весь сгорбился, укрыл ему плечо одеялом, чтоб не озяб, а сам уставился в окно. Вцепился пустыми глазами в бессмысленное оранжево-розовое небо, в эти угрюмые серые облака.
— Куда… Тихо… — Тёмка вдруг пробубнил сквозь сон и так по-дурацки заулыбался.
Смотрел свои глупые заячьи сны, ящерицу, наверно, ловил, или что там ему ещё сниться может? Ногой дёрнул, меня тихонько задел и опять утонул с головой под плотным одеялом.
В коридоре я достал из своей куртки пачку сигарет и вышел на балкон. Всё тело тут же морозом ошпарило, а перед лицом поплыли густые облака белого пара. Я зажёг сигарету, тихонечко так затянулся, смакуя момент, и развалился на деревянной оконной раме. Снова прислушался к этой ночной тишине утра первого января, к погибшему пению автострады, к трескучей морозной тишине Моторостроя. И можно было бы этой тишиной насладиться, согреться любимой сигареткой посреди ночи, а в голове всё роились мысли об одном и том же.
Кольцо на правой руке мелькнуло в свете уличного фонаря, и гравировка «Спаси и сохрани» заблестела тусклым розовым светом. Ни разу это кольцо не снимал, как он мне его подарил тогда, два года назад, на позапрошлый Новый год. Даже в душе его не снимал. В армии лопатой херачил, все руки изговнял, в огороде дома отцу помогал, ковырялся в земле с утра до ночи, а всё равно не снимал.
Ещё, не дай бог, потеряю.
***
Я проснулся и выглянул в окошко. На улице уже ярко и светло.
А Тёмка ещё дрыхнет.
Я не стал одеваться, в одних трусах завалился на кухню, протёр сонные глаза и открыл холодильник. Глянул, чего бы нам на завтрак сделать, не салаты же прошлогодние заветренные доедать?
Достал пачку пельменей, оценивающе потряс её и бросил на стол. Ледышки из теста и мяса окунул в кастрюлю с кипятком, и наша крохотная хрущёвская кухня заполнилась едким запахом сои и всякой гадости. Стою, помешиваю кипящую воду в кастрюле, а у самого взгляд завис у окна. Смотрю через холодное, покрытое узорами инея стекло, вижу стайку замёрзших голубей на старом чёрном проводе меж двумя столбами, а двор всё такой же застывший и спокойный, будто и не просыпался вовсе, ни людей, ни машин, один лишь морозный похмельный воздух и тихий скрип слабой метели.
Я тихонько вернулся в зал, сел на краешек дивана, потормошил Тёмку и прошептал:
— Заяц? Вставай давай.
Он замычал и зарылся поглубже в пышное одеяло, что-то пробубнил и тихонько зачавкал, а потом вдруг высунул морду, поморщился, лицом покривил и спросил:
— Чем воняет?
— Ничего себе. Пельмени нам отварил.
— На завтрак? — он удивился и протёр красные заспанные глаза.
— Да, на завтрак. А что, салаты будешь целыми днями лопать?
Он потянулся во весь рост и заулыбался:
— Я бы поел. Они у тебя вкусные.
— Поздно. Вставай давай, и пошли на кухню.
— Вить? Снилось тебе что-нибудь?
Я опустил голову и отвёл взгляд в сторонку. Сощурился от яркого солнца, от его назойливых холодных лучей в белой кружевной занавеске.