— Ну-ка хорош. Давай только без этого, ладно?
А он так обиженно спрятал от меня свои глазки, ну точно как ребёнок, и тихо пробубнил:
— Ладно.
Заснеженные дорожки разбегались в разные стороны с центральной монастырской площади, где сновали толпы народу. В самом центре стояла снежная скульптура архангела с мечом и щитом в руках, такая вся детальная и выхолощенная, даже и не верилось, что она из снега.
— Прикольно, — сказал я негромко, глядя на застывшую в трескучем морозе статую.
— Не-а, — Тёмка опять засмеялся. — Не очень прикольно. Я за паладинов не люблю играть. А ты любишь?
— Ну-ка стоп! — я чуть ли не прикрикнул на него, резко остановился и обрушился ладонью на его плечо.
Тёмка испуганно замер, посмотрел на меня своими блестящими глазами, и я вдруг заметил, как из его рта и носа стало валить больше пара, чем нужно. Видимо, чаще задышал, зассал всё-таки, понял, что жареным запахло, что сейчас по голове ему за его выходки настучу.
— Давай прекращай, слышишь? — я сказал строго. — Так некрасиво. Сам не веришь, так хотя бы с уважением относись. Понял?
Стоит и смотрит на меня без всякой жизни в глазах, будто отдал себя на съедение слепому всепоглощающему страху.
— Ну?
— Понял, — Тёмка ответил, виновато опустил голову и тихо цокнул.
— Ба, ещё цокает стоит. Совсем уже обалдел.
— Ладно, ещё один прикол и всё, — вдруг сказал он. — Можно?
Я закатил глаза и тяжело вздохнул:
— Давай.
— Мы там, снаружи, проходили мимо какой-то гостиницы. Называется «Дом паломника». Помнишь?
— Помню, и?
— Я на обратном пути хотел пошутить, типа, а в пятизвёздочных номерах там, наверно, купель своя, да?
И стоит, и улыбается широко-широко, пребывая в сладостной эйфории своего «искромётного» юмора. Всё ждёт от меня какой-то реакции или хотя бы лёгкой смешинки. Я закрыл глаза и постоял так пару секунд, дыхнул на него тугими клубами пара и негромко так хрустнул костяшками. Совсем тихо, как намёк.
— Молодец, — я ответил и похлопал его по плечу, а потом тихонько врезал подзатыльник по его тёплой вязаной шапке с помпоном. — Я всё понимаю, Тём. Всю твою иронию. Это очень круто и модно сейчас, срать на веру вот так, на религию, прикалываться направо-налево. Но… — я тяжело выдохнул и глянул в сторонку, на эти тёмно-зелёные пушистые туи в снежном пуху. — Но для меня это важно. Для меня это всё много значит и всегда значило. Понимаешь? Пожалуйста, Тём.
Я чуть-чуть склонился над ним, прямо под шапку ему заглянул, где он стыдливо прятал от меня свой взгляд:
— Покажи, как меня уважаешь. Немножко хотя бы, ладно? Уважаешь ведь?
И он молча кивнул, так холодно и без кривляний, по-солдатски как будто. Не кивнул даже, а браво отвесил «так точно» и стрункой выпрямился, и следа от его улыбки и дурного взгляда не осталось.
— Уважаю, — прошептал он мне и легонько хлопнул своей варежкой меня по руке, как будто даже захотел обнять, но не стал, люди же кругом.
— Молодец. Спасибо. Давай, пошли.
Троицкий Собор, куда мы с мамой часто заходили, весь утопал в пышных сугробах в окружении вечнозелёных ёлок, искрился золотом на своих куполах в свете яркого дневного солнца. Так ярко искрился, словно даже грел всё вокруг этими радостными переливами, стрелял маленькими солнечными зайчиками Тёмке прямо в лицо, отчего он пару раз зажмурился и раздражённо цокнул.
Мимо нас прошли двое монахов в чёрных одеяниях и с густыми бородами, кивнули нам: не то здоровались, не то кланялись немножко. Чёрные облезлые деревья скреблись паутинками своих тонюсеньких веток в самое небо, и где-то в этих паутинках застряли тёмные клочки вороньих гнёзд. Попались в них, словно безмозглые мухи, и безжизненно болтались на морозе.