Я сделал глоток горячего бульона, маленькие соевые комочки разжевал и тихо спросил:
— Вот вы хоть вкуриваете иногда, что вот такое не у каждого есть, а?
И рукой показал в сторону города, чтобы поняли, что про вид говорю.
— Ха. Чё это тебя куда понесло? — Олег посмеялся надо мной. — Какое такое не у каждого есть?
— Вот это вот, — я попытался объяснить ему. — Всё, что у нас.
Стас глянул на белую вонючую упаковку у себя в руках и осторожно спросил:
— Дошик, что ли?
— Да, ага. Всё, сидите, жрите, а.
Небо одной здоровенной розовой тучей будто на город обрушилось, бордово-рыжим сиянием давило на глаза и так живо пульсировало в далёких огнях тепличного комбината и химсорбетного завода. Две трубы дымили белым пушистым паром где-то вдалеке на самой линии горизонта, где красное небо целовалось с землёй, полями и лесопосадками.
Мы сложили три пустые коробки друг в дружку, в сторонку их отодвинули и сигареты достали. Чуть ли не одновременно зажигалками щёлкнули и запыхтели, светло-синим дымом немножко отравили небо над родной школой.
— Санька помните из второго взвода? — Олег вдруг нас спросил и завис взглядом на фоне тяжёлых красных облаков. — В том году выпустился. Всё, женился уже.
— Да и бог с ним, — сказал я и плечами пожал.
— Нет, а чё так рано, да? Куда торопиться, вот ты мне скажи? Витёк, я если это, если женюсь рано, в восемнадцать, не дай бог, или в двадцать лет, ты пообещай, что побьёшь меня, ладно?
Я посмеялся, сигарету губами зажал, пошарил в карманах и достал холодный зелёный комок.
— Вон, — сказал я. — Пасту сожрёшь.
— Забились, — он мне ответил и в тот же миг будто забыл о нашем уговоре.
Ветрище сильный подул, коробки наши из-под лапши в разные стороны разлетелись. Куда угодно пусть летят, лишь бы не под окна вахтёру.
Холодно ещё, но не сильно морозно, Кама ещё не застыла, посреди нашего города мутной мерцающей тушей лежала и переливалась разными огоньками. Элеваторную гору в ней было видно, как в грязном зеркале, серые девятиэтажки, хрущёвки обшарпанные, Ленинскую дамбу через всю речку с её рыжими пульсирующими огнями.
Когда лёд встанет, ещё красивее будет, тогда всё одной белёсой бесконечностью сделается и глаз уже понимать перестанет, где там белое зимнее небо, а где ледяная пустыня заканчивается. Само понятие горизонта погибнет до весны, пока всё опять не оттает.
— Витёк, — Олег сказал грузно. — Там Зимин на той неделе за твою душу интересовался.
Я весь нахмурился и с опаской спросил его:
— Чё там такое?
— Опасный момент был. Сам уж знаешь. И я сказал, короче, что ты, типа, теперь с моей Анькой. А чё, всё равно проверять никто не будет. Мы с ней перед ним особо не появляемся.
В голове вдруг сверкнуло понимание, что, когда разговор, не дай бог, заходил в запретные дебри моих секретов, такие идиотские манёвры оставались единственным выходом.
— От души, — выдал я, и мы с ним руки пожали, звонко так хлопнули лапами, и будто весь район нас услышал. — Спасибо. А он откуда вообще что-то знает, подозревает?
— Да поди проссы его. Не знаю я. Он же нюхастый, всё лучше всех видит, что уж ты прям.
И опять все втроём замолчали, только шёпот нашего дыма и слышно в компании холодного ветра.
Недолго молчали, пока Стас тишину не разбил одним-единственным вопросом:
— Ты всё так же, Витёк? Один?
— Один. Да, — я ответил тихо и старые мозоли от турника поковырял.
Олег громко выпустил дым, сигарету швырнул в рыхлый сугроб и руками развёл:
— Я вот даже не знаю, как тебе помочь. И чем. Где хоть искать?
— Всё, хорош, а, — сказал я и опять красотой нашего города отвлёкся.