Мы зашли с Тёмкой в Собор Грузинской иконы Божией Матери. На всю жизнь его название запомнил, тоже с мамой туда раньше ходили. Самое большое и широкое здание с громадным ярко-зелёным куполом посреди монастыря. В душу скорбь и мрак тут же прокрались от удушающего запаха таявших свечей и свежих сосновых досок, а в уши вцепились глубокие распевы церковного хора у самого алтаря.
Мы прошли в самый центр массивного высоченного зала с пышной серебряной люстрой под самым куполом. Тёмка забегал глазами по цветастым иконам, цеплялся взглядом за яркие золотистые переливы их драгоценных рамок. Я вдруг под ноги посмотрел и весь съёжился оттого, что мы с ним притащили на этот красный пушистый ковёр снег на своих грязнющих ботинках. Взгляд поднял, испуганно как-то огляделся, но никто из прихожан и служителей храма ничего не заметил, даже не посмотрел в нашу сторону. Я глянул направо и увидел у одного из алтарей со свечами ту самую икону, к которой подходил с мамой каждый август и просил успехов в учёбе. На всю жизнь запомнил, как она забавно называется.
Прибавление ума.
Сам тихонечко заулыбался, покосился на Тёмку, на его испуганный взгляд, которым он бегал по всему храму, и подумал: вот уж точно для кого эта икона здесь стоит.
Я притормозил Тёмку рукой и прошептал:
— Ладно, здесь стой. Я быстро.
И он остановился, замер у алтаря и весь вжался в пуховик. А я подошёл к иконе с образом Божией Матери в красном одеянии в окружении семерых ангелов со свечами в руках.
Встал перед ней, застыл в каком-то священном трепете, почувствовал, как ноги стали ватные и будто вмиг окаменели. А у самого шея дрожит, и непонятно, отчего. Вроде сюда целенаправленно шёл, а сам стою и понимаю, что не знаю даже, за что молиться, чего просить, какие слова говорить про себя.
Стою и смотрю, как в стекле дрожит россыпь огоньков на кончиках свечей, как женщина подошла и поставила ещё одну, как перекрестилась и попятилась назад, кланяясь три раза. Я испуганно поднял взгляд, глянул лику прямо в глаза в позолоченной окантовке, и вдруг так захотелось эгоистично попросить, чтобы он здесь остался, со мной. Хоть сам сердцем и понимаю, что не по-человечески это. Счастья ведь ему только желаю.
Чтоб счастливым был.
Чтоб все мечты его ушастые исполнились. Я поёрзал немного, зашуршал на весь зал курткой, смиренно опустил голову, закрыл глаза и даже не стал ни о чём думать. Ничего не стал бубнить про себя, расплылся в покорном трепете перед тем, кто точно знает, как сделать лучше. Чтобы ему хорошо было и, может быть, совсем чуть-чуть, чтобы и мне по итогу сделалось не так больно.
Уж как получится.
Ни на что не надеюсь даже.
Я открыл глаза и увидел на ярко-красной ковровой дорожке одно-единственное малюсенькое тёмное пятно, едва заметную капельку на густом пушистом ворсе. Я вдруг так этой капельки застыдился, наступил на неё своим тяжёлым ботинком, поднял голову и громко шмыгнул, в душе надеясь, что никто, кроме разве что иконы, ничего этого не увидел.
Я перекрестился три раза, совсем чуть-чуть поклонился и вернулся к Тёмке. Сам за собой заметил, как натужно заулыбался, будто всё было хорошо, будто такой весь радостный и весёлый, и совсем ничегошеньки у меня и не произошло, и впереди всё только самое лучшее, лучезарное и такое светлое-светлое, как кончики его кудряшек, что выглядывали из-под шапки.
— Всё хорошо? — он спросил меня.
— Да, — я ответил ему с улыбкой, а сам почувствовал, что, наверно, он заметил мои совсем немножко раскрасневшиеся глаза, но ничего говорить мне не стал, лишь легонько так приподнял брови.
— Точно?
— Точно, Тём. Чего ты пристал?
— За что хоть там молился? В тот раз у нас в церковь заходили, помнишь, тогда ещё, два года назад? Так мне и не рассказал.
И я тихонечко засмеялся и ответил ему:
— И правильно. И сейчас тебе ничего не расскажу.
— Да ну тебя.