— Мы туда сходим? В монастырь? Красиво. Всё светится. Я там ночью никогда не был.
Я тяжело вздохнул, выбросил бычок в урну и уже хотел огрызнуться: «Со своими американцами сходишь», но не стал. Убил в себе всю эту желчь и язву в зародыше, проглотил и даже не подавился.
— Сходим, — я ответил безразлично и даже не посмотрел на него.
Он тихо заулыбался, всё так же глядя на монастырскую крепость. Будто бы немножко успокоился моим коротким и незамысловатым ответом.
— Так сильно хочешь поехать? — я спросил его, а сам всё так же стоял и боялся его глупого ушастого взгляда. — Всё скучаешь?
— Так. Немножко. Иногда.
— Ладно. Если заслуживаешь… если умный… поедешь, значит. Да?
И я посмотрел на него так тяжело и пронзительно, заглянул в самую глубь каштановых глаз с блеском его бесконечных мечтаний по далёким-далёким землям, по тем местам, где нет этого тёплого пушистого снега, этих родных огней, наших пыльных пятиэтажек, бетонных панельных громадин, нет селёдки под шубой и заветренных остатков салатов по утрам в самом начале года нет.
И меня тоже нет.
— Пошли ещё погуляем немножко, — я сказал ему. — И домой поедем. Ладно?
— Ладно.
Я зашагал в сторону монастыря, хрустнул тяжёлыми зимними ботинками по сухой снежной тверди, как вдруг Тёмка меня окликнул:
— Вить?
Я замер, обернулся и посмотрел на него. На его покрасневшие щёки, на его замёрзшие руки в карманах.
— Я бы тебя за ручку взял, — он сказал тихо. — Если бы можно было. Гуляли бы так с тобой. Ладно?
Снег жалобно заскрипел у меня под ногами.
Я подошёл к Тёмке поближе, выдохнул на него облачком пара и так же тихо спросил его:
— А зачем ты мне это говоришь?
— Просто. Хочу, чтоб ты знал. Если б можно было, за ручку бы тебя взял. Ладно?
Он вытащил правую руку из кармана и легонько коснулся моего рукава кончиками холодных пальцев, будто лишний раз мне объяснил, что и впрямь хотел бы меня за руку взять, если бы только мы были с ним одни в этом вечернем зимнем волшебстве.
— Так хочется прям? — я спросил его и заулыбался.
— Хочется. Да. Я просто подумал, что никогда тебя за руку на улице зимой и не держал. Дома — да. А на улице нет. Все же видят. Я даже не знаю, как это – твоя кожа, ладошка твоя, и чтобы прям… тепло-тепло… и на морозе. Здорово, наверно?
— Хочешь, узнаем?
— Здесь прямо?
— Нет. Не здесь. Пошли.
Он зашагал за мной в сторону монастыря, сочно захрустел сверкающим снегом под ногами и вошёл вместе со мной в самый настоящий волшебный замок. Весь монастырский дворик в белом искрящемся покрывале вспыхивал ярким голубым светом, потом зелёным, красным и жёлтым. Всё замирало на миг в вечернем полумраке и вновь взрывалось ослепительным огнём праздничной подсветки, даже ёлки утопали в пёстрых переливах со своими тяжёлыми ветками в белом пуху.
— Вау… — Тёмка произнёс еле слышно, почти незаметно, будто это его «вау» перемешалось с восторженным вздохом. — Чего ты молчал-то? Надо было сюда сразу вечером приезжать.
— А то я не знал.
Дорожки все обледенели, стались холодным мутным зеркалом, и в этом зеркале застыли белокаменные монастырские громадины, соборы, храмы и четырёхъярусная колокольня с большими часами под самым куполом. И всё такое яркое, ослепительно-белое, сияло в свете самых разных огней по краям дороги, между ярусами, под самой крышей зданий, везде: так празднично и невесомо. И Тёмкина улыбка была уже самая искренняя и настоящая, как будто я притащил его на новогоднюю ёлку, хоть ёлок-то здесь никаких и не было, разве что самые обычные: росли в палисаднике около собора и тихо спали в своих снежных шубах.
Я глянул на него и потащил за собой. Мы с ним обошли большущий собор и захрустели по сугробам вдоль монастырской стены. Шастали по каким-то мрачным закоулкам, где нас быть точно не должно.