А он всё шёл за мной, так спокойно и послушно, даже ничего у меня не спрашивал, не ныл, не кряхтел: шагал по сухим рассыпчатым сугробам в своих тяжёлых бежевых ботинках и только один раз случайно зацепился за мой рукав, когда немножко потерял равновесие и чуть не свалился прямо в снег.
Вокруг становилось всё темнее и темнее, весёлая ночная подсветка осталась где-то далеко позади, а мы с Тёмкой всё глубже погружались во мрак в холодном колокольном звоне.
— Далеко ещё? — он тихо спросил меня.
— Скоро уже. Терпи.
— Терплю.
— Вот и молодец. А то за ручки держаться он хочет, а по сугробам идти со мной нет.
— Не понял?
— Поймёшь скоро.
Тёмка прошмыгнул со мной между двумя облупленными каменными колоннами у самой стены монастыря. Я схватился за холодную металлическую ручку гнилой деревянной двери и потянул её на себя. Дверь так громко заскрипела, я даже немного поморщился.
Сначала Тёмка зашёл внутрь и стал подниматься по каменной лестнице прямо на стену вокруг монастыря, а я уже вслед за ним. Мы забрались с ним на самую верхушку, шли вдоль широкой белокаменной стены по тёмному неосвещенному балкону, что тянулся вдоль этой стены по всей территории. Под ногами хрустели старые деревянные полы, а с балкона открывался вид на центральную площадь во всех её ярких вечерних красках.
— Нам за это ничего не будет? — он осторожно спросил меня.
Я самонадеянно ответил:
— Не будет. Они сами по этим переходам шастают. Ну заметят нас, господи, ну прогонят, покричат. Прям беда.
— А ты откуда эти места знаешь?
— Тут рядом есть база отдыха. Не помню, как называется. «Родничок», что ли, или хрен её знает. Маме на работе дали путёвки, когда я в шестом классе ещё учился. Четыре штуки дали. Мы с ней поехали и с собой Олега позвали с его мамой. Нам всё равно их девать было некуда, отец ехать не захотел, Танька тоже. Мы с Олегом гуляли целыми днями и однажды сюда припёрлись. Везде лазали, по всему монастырю. И здесь тоже.
— И что, никто вас не заметил?
— Нет. И сейчас тоже не заметит, если ушами своими светить не будешь. Понял? М? Не будешь светить?
Он хихикнул и тихо ответил:
— Не буду.
— Молодец. Спрячь их под шапкой.
В самом углу монастырской стены мы забрались по ржавой винтовой лестнице на одну из башен. Вышли на крохотную смотровую площадку два на два метра, захлопнули ветхий деревянный люк и вдохнули ветреный морозный воздух метрах в пятнадцати над землёй.
Тёмка подошёл к крохотному окошку, высунулся в него и посмотрел на мёртвую чернющую стену деревьев на другом берегу озера, на их стройные тёмные силуэты на фоне розоватого ночного неба. Он подошёл к другому окну напротив и увидел оттуда весь монастырский дворик как на ладони: с его пёстрыми взрывами яркого света, с уснувшими куполами и башнями, пушистыми зелёными и тёмно-синими ёлками, с толпами народу, петляющими по заснеженным тропинкам.
А где-то совсем-совсем далеко, где чёрный высохший пух деревьев врезался в розоватую твердь вечернего неба, почти за самим горизонтом, виднелись огни нашего Верхнекамска, Тёмкиного любимого Моторостроя с его кислотно-оранжевыми взрывами света над тепличным комбинатом, и эти две вездесущие трубы Химсорбента, которые будто преследовали нас всюду, куда бы мы ни пошли, откуда бы ни окинули взглядом наши родные окраины, утонувшие в рассыпчатом белом песке.
— Ты столько красивых мест знаешь, Вить, — он сказал шёпотом, не высовываясь из окошка.
Я его еле расслышал — голос его приглушило монотонное завывание ветра и песня занимавшейся метели.
Я подошёл к нему сзади, громко скрипнул старыми досками в деревянном полу и тихо произнёс: