Это был последний раз, когда мы так с пацанами на крыше сидели. Потом я уже домой начал ездить после занятий, в интернате больше не оставался, Олег со Стасом тоже. Скучно им было вдвоём без меня, тоже по домам разбежались. Сколько раз с этими клоунами забивались вот так же с лапшой на крышу куда-нибудь слазить, на вид красивый посмотреть и о жизни перетереть, только дальше разговоров дело никуда и не пошло. И лапша наша, и солёный кипяток с соевым привкусом, и разговоры обо всём на свете, и посиделки ночные быстро стали воспоминаниями.
Растворились где-то в тупых головах точно так же, как тёплый сигаретный дым в морозной тиши растворяется.
***
Поезд судорожно затрясся и оглушительно заскрипел, противным писком колёс в самое сердце прокрался. Из форточки подул сладкий ветер, прохладным языком стал мою потную шею облизывать.
— В туалет пока не ходим, не ходим, санитарная зона, — повторяла проводница, шустро пролетая на высоких каблуках через весь вагон.
Я приспустил фуражку и глянул в окошко в купе напротив. Перрон куда-то быстро поплыл, в глазах зарябило от разноцветных чемоданов и спешащих людей. Духота потихоньку улетучивалась из вагона и уступала место лёгкой прохладе и летнему ветерку. Мужики в конце коридора громко звенели металлическими дверьми, то в тамбур выходили, то забегали обратно, ржали как кони и на проводницу даже не обращали внимания.
— Молодые люди, не шумим, там через два купе ребёнок спит, если вы не знали, — строго сказала проводница.
— Извините, — один мужик тихо ответил ей, и всё вдруг затихло.
Я спустился с полки, шнурки на берцах потуже затянул, пошарил в кармане и достал золотистую пачку сигарет. Прямо перед вокзалом их купил в нормальном магазине, а не в чепке в соседней части, и «за ноги» конские проценты даже отдавать никому не пришлось. К такой ерунде за год быстро привыкается, отвыкать ещё долго придётся. Пачка моя и сигарета вся целиком, не придётся делиться, не придётся стрелять и затягиваться одной на четверых по кругу тоже не придётся. Не «Максим красный» с шакальным вкусом, а то, чем ещё с двенадцати лет начал травиться за воротами кадетской школы, пока офицер-воспитатель не видел.
— Мам, а мы вот когда приедем? — мальчишка в крайнем купе звонко спросил писклявым голосом.
— Два раза поспим и утром уже приедем, — мама ответила ему.
Пацан призадумался, подёргал себя за краешек красной футболки с мячом и опять спросил:
— А вот если я сейчас спать лягу, а потом проснусь, ещё один раз останется поспать, да ведь?
Глупый такой, прямо как Ромка. Тоже такую ерунду любил спрашивать, даже разговаривал так же, через каждое слово любил «вот» повторять.
Сквозняк хлопнул тяжеленной дверью за спиной, и я очутился в тамбуре. Прохладно так, холодно даже. В щелях под ногами шпалы мельтешили. Тухлым мусором, туалетом и куревом завоняло, я поскорей сигарету достал, чиркнул дешёвой синей зажигалкой с трещиной и сладко затянулся. Прямо на овальное окно в оранжевой двери облокотился. «Не прислоняться» на стекле написано, а я прислонился.
Мне можно сегодня. Домой еду.
Не успела одна дверь распахнуться, как открылась вторая напротив, проводница из одного вагона в другой пролетела, холодным ветром меня обожгла и исчезла в лабиринтах плацкартных боковушек. Торопилась куда-то, зато на меня орать из-за курева не стала.
Невысокая полная тётка гуляла между вагонами и звонко кричала:
— Журналы, газеты, шоколадки, напитки. Журналы, газеты, шоколадки, напитки.
Повторяла эти четыре слова, как молитву, с каждым разом всё тише и тише, пока совсем не исчезла в тяжёлом стуке железных колёс.
Поезд резко качнулся, и за окном вдруг потемнело. Весь вид на орешник заволокло ржавой коричневой тушей товарняка. За минуту пролетел мимо нашего поезда и растворился вдали, будто и не было его никогда. А в тамбуре уже туманно стало, тусклый свет лампочки в железном потолке красиво так пробивался сквозь дым от моей сигареты.