— У нас, скажи, оставайся, Вить, — сказала Тёмкина мама и засмеялась. — Да, Джимми, скажи: «Витя, останься у нас, со мной поиграй». Да?
Юлой пушистой под ногами завился и фыркнул несколько раз, будто её понимает.
— Останешься, что ли, Вить? Ночку хотя бы. Ходишь весь страдаешь а то.
— А можно? — я спросил её аккуратно. — Можно у вас остаться?
— Конечно. Я дома одна. Джимми подвинется, вон, на диване тут ляжешь.
— Спасибо, — я тихо прошептал ей с улыбкой. — Я даже вещей опять никаких с собой не взял. Думал, просто зайду, вас проведаю.
Она небрежно махнула рукой и сказала:
— Ой, ладно тебе, а. Спи в чём хочешь. Вон, у Артёма что-нибудь старое поищи. Я ему иногда на вырост брала, а он… Так и не вырос особо, да?
И засмеялась, рот смущённо прикрыла рукой и в сторону отвернулась.
— Пошли, чай попьём, — сказала она. — Давай, пошли.
***
Так сладко спалось на нашем с ним диване. Холодно без него немножко, но дома одному ещё холоднее бы сделалось. Этой глупой мыслью всю ночь только и грелся. Ей и футболкой его старой, растянутой, которую кое-как на себя нацепил. Застывшим туманом его дезодоранта вся пахла. Давно уже на нём была, сто лет её не носил, а я всё равно, как дурак, в кулаке кусочек ткани крепко сжимал. Роднее и ближе сейчас ведь нет ничего.
Во рту всё застыло самой настоящей пустыней, а глаза разразились огненным взрывом, будто меня шарахнуло током прямо в лицо. Я всей своей тушей врезался в деревянную скрипучую твердь, выкопался из-под плотных слоёв душного одеяла и только когда увидел диван в тусклом свете уличного фонаря за окном, окончательно понял, что во сне свалился на пол.
Сердце затопило каким-то ядовитым кипятком, скрутило тугим колючим узлом. Метель херачила за окном и беспощадно барабанила по ледяному стеклу, стучала костлявыми зимними пальцами и будто вгрызалась мне этими пальцами в самое сердце.
Я на секунду закрыл глаза, и в голове вдруг вспыхнули картинки самого жуткого кошмара в моей жизни, такого детального и подробного, настолько объёмного, что на кончике носа ещё висел застывший смрад вокзального креозота с той самой станции, с которой я во сне провожал Тёмку в его путешествие до Америки. Сажал его на поезд до Москвы, откуда он уже должен был пересесть на самолёт до Франкфурта, а потом уже до Вашингтона. Самый паскудный сон в моей жизни, такой колючий и ледяной-ледяной, будто ошпарил меня в самое сердце своим скорбным холодом и поцарапал самую душу наточенным лезвием.
В соседней комнате шаги зашуршали по старому скрипучему полу, я прикрылся ниже пояса одеялом — не хотел светить лишний раз своими трусами — и глянул в сторону двери. Мама его застыла в дверном проёме, смотрела на меня своим невесомым жалобным взглядом, сверкала глазами в розовом полумраке уличного фонаря и затягивала пояс на синем махровом халате.
— Ты чего это, Вить? Упал? — шёпотом спросила она.
— Мгм. Упал. Дурак. Извините, что разбудил.
— Сильно стукнулся?
Я вжался рукой в мягкий пух старого ковра и прошептал:
— Не сильно. Нет.
— Давай уж спи, ладно?
— Я спал. Просто приснилось… Да. Сейчас опять лягу. Извините ещё раз.
Я хрустнул коленями и поднялся на ноги, стыдливо придерживая ниже пояса одеяло, и уселся на диван, замотался весь в это одеяло и рухнул всей тушей на смятую мокрущую подушку.
— Вы тоже, да? — робко вырвалось у меня. — Тоже чувствуете, что уедет?