— Взрослый?
Она засмеялась:
— Немножко, да. Взгляд такой весь… Да, взрослый немножко. От тебя заразился.
Я махнул рукой и сказал:
— Ай. Всё равно глупенький ещё.
— Да. Это точно. Это точно…
Сижу, смотрю в горячую каштановую гладь своей чашки, вижу, как поднимается невесомый белый пух чайного пара, а сам вдруг понимаю, что глаза защипало, моргаю, как дурак, два, три раза, и в нос опять будто стёкла вонзили. Я схватился за колючий, слегка небритый подбородок и увёл взгляд в сторону окна, лишь бы только она моих соплей не видела.
— Я бы вот не смог, как он, — тихо сказал я. — Уехать. В семнадцать лет. Даже на год. Из дома, от мамы, от семьи. Я даже…
И опять эти стёкла в носу, будто кто-то елозит ими и раздирает мне там всё и в кровь, и в мясо, по каплям выжимая остатки души.
— Я, наоборот, иногда специально школу прогуливал. Так тупо было, конечно. Говорил, что болею, что температура. А сам дома оставался и с мамой смотрел телевизор. Сериалы всякие. По «Первому» там, по «России». А вы какие-нибудь смотрите?
— Сейчас нет. Давно уже ничего не смотрю.
Она вдруг вскочила из-за стола, хлопнула по стиральной машине и громко сказала:
— Выпить же хотели, ну. Забыла совсем, и не говоришь мне ничего, Вить.
Она скрипнула дверью тумбочки под раковиной и достала синюю бутылку водки, поставила её на стол, и всё вокруг вдруг как-то ожило и заиграло новым смыслом. Две гранёные рюмки звонко брякнули, мама его щёлкнула крышкой, и воздух брызнул лёгким хмельным ароматом. Водка задорно полилась и застыла перед моим лицом прозрачной тихой гладью. Рюмка в её руке переливалась алмазными хрусталиками: она держала её кончиками пальцев и терпеливо ждала, когда же я схвачусь за свою.
— За него, что ли, выпьем? — она тихо спросила меня.
— Да. Больше-то не за что.
Рюмки аппетитно чокнулись, брызнули прозрачными каплями, и я вдруг обжёг себе весь рот и всю глотку, сморщился, как урюк, и громко занюхал волосами на правой руке.
— Ты ведь не пьёшь, да, Вить? — его мама спросила меня с улыбкой, глядя на то, как я корчусь.
— Нет. Не пью. Так, пиво иногда. Очень редко.
— Я тоже не пью. С Леной иногда, с подругой моей. Вина, может. И всё. Эта бутылка вон стоит всё, два года уже. Не помню даже, кто подарил.
— Сегодня можно, — я сказал ей и махнул рукой. — Повод нам подкинул.
— Это точно. Точно говоришь, да.
И опять тёплыми добрыми воспоминаниями разожгла улыбку на своём лице. Она налила нам ещё по рюмке, одну мне пододвинула, а вторую себе взяла, застыла с ней так и всё куда-то смотрела в пустоту.
— Я когда в садике работала медсестрой, он постоянно ко мне после школы приходил. Он тебе рассказывал?
— Говорил, что вы там работали, да. Но больше особо ничего не рассказывал.
— Придёт ко мне в кабинет, а у меня же кабинет-то был свой, я же старшая медсестра, ещё там за качеством еды следила, за поварихами нашими, накладные всякие вела. Чего только не делала, ой, — и рукой махнула, мол, ты даже не представляешь, Вить. — Рассядется у меня за столом, а тётя Валя Кораблёва, повар наша, подружка моя, ему уже на подносе несёт первое, второе, кисель, компот. Всё, чем детей кормили. Поест, уроки сделает и домой пойдёт.
— А ему сколько лет тогда было?
— Лет девять, может.
— А, тогда ещё нормально. Просто думал, вдруг так за ним лет в пятнадцать ходили?
И она засмеялась, водка в её рюмке заплескалась, и пара капелек рухнула на клеёнку.
— Нет уж, не в пятнадцать, — сказала она. — Когда ещё совсем маленький был.
Мама его запрокинула голову и поставила пустую рюмку на стол, я тоже свою опустошил и рядышком к её рюмке пододвинул.