— Я разбаловала его, Вить. Всю жизнь ему в жопу дула. Ты, наверно, заметил.
— Нет, вы хорошая мама, вы чего? У меня другая, конечно, была, но… Тоже хорошая.
Она мне заулыбалась, подпёрла щёку рукой и сказала:
— Я знаю. Знаю, что она у тебя хорошая была.
— Да? А откуда?
— На тебя сижу и смотрю. И всё вижу.
Настенные часы в зале так громко шарахали каждую секунду своей стрелкой, наполняли спокойный ночной воздух этим глупым сухим ритмом, будто каждым ударом колотились в самое сердце. Чай уже остыл, не осталось ни пара, ни тепла, лишь глупый янтарный блеск в свете люстры. Зато в синей бутылке ещё оставалась согревающая прозрачная водичка, томилась в стеклянной темнице и ждала, когда её разольют в холодные сверкающие рюмашки.
— Он такой глупенький был, когда был маленький, — мама его сказала с улыбкой. — Я его из садика забираю, домой приходим, спрашиваю: «Что сегодня в садике ел?». Он смеётся, как дурачок, говорит: «Чай, бульку и… паленьки». И опять как заржёт.
— Подождите. Кого? Пале… Как?
— Паленьки.
— Это что такое?
— А спроси его, когда приедет. Я за всю жизнь так и не поняла, какие ему там паленьки в садике давали. Сколько ни спрашивала. Он тогда ещё маленький был, лет пять, может, меньше.
— Спрошу. Самому даже интересно.
Мама его налила нам ещё по рюмашке, одну мне пододвинула, а сама вторую выпила. Бутылка так ярко уже не переливалась в свете люстры.
— Ты пока в армии был, он ко мне по нескольку раз в неделю заходил. Никогда ко мне так часто не бегал с тех пор, как к бабушке с дедушкой переехал. Как будто с тобой что-то понял. Наслушался, насмотрелся.
— Я ведь это, Елена Алексеевна. Я ведь ему больно никогда не делал. Вы не подумайте.
— Я знаю, что не делал, — она ответила с улыбкой. — Он бы мне иначе давно наябедничал. Он же нытик у меня.
— Плохо ему никогда не делал, — я так говорил, будто её не замечал, будто не было её передо мной, будто сам с собой разговаривал. — Не обижал его никогда. А, нет… Один раз обидел, когда в армию ушёл. Не нарочно, тупой просто был.
И хлопнул ещё одну рюмку, одни глотком её осушил и опять скорчился, не так сильно. Уже немножко привык.
— У вас с ним какие планы, Вить?
Я пожал плечами и откусил кусочек сухого печенья:
— Какие могут планы? Пускай из Москвы сначала приедет. А там… Я даже не знаю.
— С ним хочешь дальше жить? Вместе?
— Да. Хочу.
Она заулыбалась и погладила меня по плечу, дружески даже похлопала слегка и тихо добавила:
— Миленький мой. Сил тебе и терпения, Вить.
— Да ну ладно, чего вы прям так про него? Он же ваш ребёнок.
— Вот именно. Поэтому тебе это и говорю. Кто тебе ещё скажет?
Моя рука будто сама к бутылке потянулась. Схватился своей клешнёй за её холодную гладкую поверхность, поднял над рюмкой и ничего. Две капельки только скатились на клеёнку. Весь пузырь с ней выпили.
— Так, ладно, — я сказал и громко вздохнул. — За водку спасибо. Я прям весь это…
— Спать хочешь? — она спросила заботливо, так чётко и собранно, будто и не пила со мной.
— Мгм. Да. Спать я пойду. Отпускаете?
— Иди, конечно, чего спрашиваешь?
Я добрался до дверного проёма и вдруг застыл. За дверной косяк схватился и на маму его посмотрел.
— Жалко, — вырвалось у меня.
— Что жалко?
— Жалко, что вы с ней не познакомились. Вы хорошая. И она тоже хорошая была. Две хорошие женщины всегда общий язык найдут, правильно?