А он очки поправил на носу и спросил меня:
— Болит что? С чем приехали?
— Сердце у меня, — я тихо ответил ему. — В груди уже час всё колет, не могу прям. ЭКГ мне сделаете?
— Подожди, сейчас всё посмотрим.
Он глянул на меня с каким-то недоверчивым прищуром, а потом пересёкся взглядом с медсестрой позади меня. Будто спросил её одним кивком головы, мол, и чего делать с ним?
— Отношения с вооружёнными силами Российской Федерации у нас какие? — врач спросил меня и неспешно стал что-то записывать в свою тетрадку.
Вопросище он, конечно, составил будь здоров. Ещё более номенклатурно меня не мог спросить?
— Я уже служил, — я сказал на выдохе и вдруг почувствовал, как слева опять стрельнуло острой иголкой. — Этим летом демобилизовался.
— Мгм, — и что-то стал записывать, совсем не торопился, ручкой лениво ползал по смятому клетчатому листку бумаги. — Рост, вес какой?
— Что? — я спросил его, глаза выпучил и будто уже забыл про своё сердце.
Врач вздохнул и раздражённо повторил:
— Рост какой? И вес. Говорим, говорим, не стесняемся.
— Восемьдесят два, может, — я ответил и пожал плечами.
— Это рост или вес?
Тут вдруг в наш этот цирк медсестра вмешалась, подбежала ко мне и заворчала:
— Ой, Владимир Иваныч, давайте я лучше сама всё измерю. Пока он тут разродится, пока пятое, пока десятое.
За руку меня схватила и к весам потащила. Я кроссовки снял, встал на эти весы: старые, советские, холодные, с засохшими белыми каплями по всему металлическому скелету, и краем глаза заметил, как вторая медсестра в сторонке вся заулыбалась. Потешно им. Человек страдает, а им смешно. И я ведь даже особо не ныл, всю жизнь привык терпеть. Но сейчас-то как терпеть? Сердце же. Колотится, кувыркается в груди, болит и сжимает ржавыми кусачками.
— Лен, а грузики где у нас, не знаешь? — заорала медсестра и оставила меня одного стоять на весах.
— Ой, а, господи, — вторая медсестра тяжело вздохнула и куда-то ушла.
А я стоял ногами в тонких носках на железном холоде и на врача смотрел в другом конце смотровой. Сидел за своим столом, что-то записывал, а рядом даже и нет никого. Чего записывает-то? За кем? Про меня, что ли, пишет? Как за мартышкой, за мной наблюдает, отчёт пишет? Цирк какой-то.
Медсестра вернулась, на весах что-то покрутила и крикнула врачу:
— Восемьдесят два, Владимир Иваныч.
— Спасибо, Наташ, — врач ей ответил и опять что-то в тетрадку стал записывать. — Давай сюда, послушаю тебя.
Я кое-как нагнулся, нацепил на ноги старые кроссовки, разогнулся и чуть не грохнулся. В глазах вдруг всё потемнело, кровью прямо в голову шарахнуло, и сердце раза три в груди кувыркнулось. Будто хотело нормально забиться и на какое-то препятствие напоролось. Как Стас на ринге, запрыгало туда-сюда, аж дыхание перехватило.
— Катаев, ну быстрей, быстрей, сколько можно, а? — Владимир Иванович раздражённо завыл. — Как в армии, бегом, бегом, бегом!
Я бы и рад как в армии, только сил нет. И с риском возможного сердечного приступа как-то особо не бегается. Не думается даже. Не дышится.
Я сел напротив врача, он очки свои снял, глаза протёр и так вальяжно спросил меня:
— Жалобы какие? Рассказывай давай.
Медсестра у входа крикнула с усмешкой:
— Да сердце у него!
— Сердце, — ухмыльнулся врач. — У нас у всех сердце. Подробней. Что с сердцем? С чего взяли, что сердце?
— Мне в пятом классе делали операцию, — объяснил я. — У меня были пролапсы. Вставили три окклюдера.
— В пятом классе, — он повторил задумчиво. — А сейчас в каком классе?