Проводница опять развопилась на весь вагон:
— Стоянка «Татищево», две минуты! Татищево! Две минуты!
В тамбуре на секундочку появилась, дверьми хлопнула и снова исчезла.
За окном опять орешник поплыл, весь вид изумрудной пышностью наполнился. Красиво так, светло и спокойно, от одного вида бархатных лучей на листве на душе хорошо стало. Лучше, чем за окном нашей казармы, лучше, чем пустыри вокруг нашей части.
В кадетской школе зато красиво было, особенно по утрам. Зелено и пышно за окном, ёлки высокие, сине-зелёные, статные, прям в палисаднике у нас росли. Белыми шубами переливались по утрам, когда небо розовой морозной зарёй начинало шептаться. Когда раньше всех в класс приходил, на вахте ключи брал, садился прям у окошка и красотой за окном любовался в ожидании табуна наших пацанов с сальными волосами.
— Одиннадцатый «А» в составе двадцати трёх человек на урок биологии прибыл! — браво чеканил наш ефрейтор и отдавал честь учителю. — Отсутствующих нет.
Я присел на корточки, выкинул бычок в щель между вагонами и снова выпрямился, громко коленями захрустел. А в кармане вдруг телефон зазвенел, сладостно так и приятно, впервые за несколько дней. И странно так, странно, что среди пустынных полей да орешников сигнал поймался.
На экране родное слово мелькнуло, белыми буквами на чёрном фоне запылало в самое сердце.
«Ушастый».
— Вить! — Тёмкин радостный голос послышался в трубке, не по имени меня будто назвал, а словно песню пропел. — Ты в поезде уже?
Глупая морда сама раскраснелась, а рот разошёлся в сладкой улыбке.
— В поезде, Тёмка, в поезде, — я ответил ему и пальцем провёл по пыльному стеклу.
— Послезавтра, да?
Опять за окном товарняк загудел, быстро-быстро пролетел мимо нашего поезда и исчез навсегда в шёлковых нитях железной дороги.
— Да, заяц, — тихо ответил я и приятно съёжился от того, что опять мог назвать его этим словом. — Послезавтра.
Целый год его зайцем не называл. В письмах даже к нему так не обращался, чтоб, не дай бог, любопытные офицерские крысы ничего не разнюхали. По телефону тем более его так не называл, всё Тёмка, Артём да Тёмыч, чтоб думали, что с другом или с братаном общаюсь. А «заяц» всё время на языке вертелось, постоянно будто наружу просилось бешеным криком. Чтобы знал, чтобы помнил. Чтобы не забывал, кому лопоухой мордахой будет улыбаться и глазками светить в самую душу.
— Скорей бы уже, а, — Тёмка жалобно протянул и громко выдохнул в трубку.
— Мы тут посреди поля едем, если вдруг сигнал пропадёт, не пугайся, ладно?
— Ладно, — и замолчал ненадолго. — Сам, главное, не пропадай.
— Поесть мне приготовишь чего-нибудь?
— Приготовлю. Ты там, в поезде-то, не голодный? Покушать взял чего?
Я призадумался и мордой прижался к холодному окну, взглядом завис в бесконечном море орешника. Сам того не желая, столбы начал считать, как дурак.
— Вить? — повторил Тёмка. — Еда есть у тебя? Алё?
— Да, да, есть, — я успокоил его, а сам вспомнил про пирожок, томящийся в спортивной сумке, и сглотнул слюну. — Не оголодаю, не боись.
Весь год за меня переживал ушастый, и до сих пор переживает, даже когда уже всё позади, когда уже на пути домой в поезде душном болтаюсь. Пропасть мне не давал всю мою службу. Пацанам в части кому по две тысячи в месяц на карточку кидали, кому три иногда, а Тёмка ничего не жалел, по пять и по десять штук заряжал. Говорил, лишь бы я голодным там не был, лишь бы меня не обижали, лишь бы за сигареты драться ни с кем не приходилось. Смешной такой и глупый. Милый и добрый.
Родной.
Я столько сигарет на эти деньги покупал, что меня весь полк чуть ли не блатным начал считать. Тёмка ведь ещё кого-то нашёл в Саратове, кто с передачками ко мне бегал, чего хочешь мне мог достать, даже колоду карт и дешёвые одноразовые телефоны.