— Чего?
Я тяжело вздохнул и спросил его тихо:
— Что такое паленьки?
— Не знаю. А ты это откуда взял?
— Да мама твоя сказала, что ты их в детстве в садике ел. Помнишь?
— Блин, точно, да. Она мне как-то рассказывала.
Я всё не успокаивался:
— Так что это такое?
И он с таким искренним сожалением мне ответил:
— Я уже не помню.
— Жалко. А то я б тебе их приготовил.
— Не надо. Пирожки лучше.
Ещё свободней вдруг задышалось, ещё слаще и спокойней. Совсем-совсем хорошо стало. И телефон в кармане уже не кирпичом ледяным лежал, а теплом невесомым согревал даже. И поезд вдруг свистнул где-то вдали, и я, как дурак, подумал, что это Тёмка мой посигналил, в кабину к машинисту пролез.
Я зашагал к автобусной остановке «Девятая горбольница» по замёрзшей белой дороге, в куртку свою зарылся поглубже и руки в карманах покрепче сжал. Не грело это всё ни черта, лишь мысль одна огонь на душе разжигала. Маленькая, короткая, крохотная такая, большая и значительная. Буквами сладкими в каждом сердечном ударе в груди перестукивалась, счастьем золотым в жилах застывала и умереть не давала на морозном пути.
Артём.
Глава 10. "Великая долина"
X
Великая долина
Верхнекамск,
Апрель, 2017 год
Запах таблеток и спирта опять поселился в носу: больницей воняло и свежими резиновыми перчатками. В ушах писк приборов звенел. Глаза уставились в уже такой знакомый пол из белой плитки с разводами талого снега и уличной грязи. Уборщица уснула и полы мыть не собиралась, каплю крови в углу никто не вытрет и смятую ватку никто не выкинет. Так и будет лежать и выветрившимся спиртом вонять.
Я зашуршал ногами в мокрых кроссовках и синих бахилах, сидя на скрипучей кушетке. Есть и курить охота, всего сразу. Уйти поскорее отсюда хотелось и больше никогда не возвращаться. Чтоб станция скорой помощи у девятой горбольницы историей стала и всплывала в моей жизни только в воспоминаниях.
Рука потянулась за пачкой сигарет в плотных джинсах. Совсем не буду наглеть, на улице закурю. Результатов дождусь, вывалюсь в блевотную апрельскую слякоть и задымлю у приёмного покоя рядом с врачом-кардиологом.
Из смотровой показался доктор, мужик с усами и в белом халате нараспашку, глазами в здоровенных очках пробежался по бумажке в руках и фамилию мою назвал:
— Катаев? Катаев тут?
Я поднял руку, как в школе, и побрёл к нему в кабинет. Когда с кушетки встал, мушки в глазах опять словил. Чёрным месивом на миг всё вокруг затянуло, белые искорки то тут, то там засияли. А ноги всё равно шли, бахилами синими шуршали по гладкому грязному полу. А между подошвой и бахилами жижа талая громко чавкала. Чавкала и хрустела остатками уличного песка и солёного реагента.
— Садись, — сказал мне врач и рукой показал на стул с дырявой обивкой.
Я перед ним расселся и сам себя обнял: как наркоман выглядел со стороны. А сам руки холодные спрятал в длиннющих рукавах чёрной спортивной кофты. Сидел так и тихонько покачивался, как ненормальный, и на врача бычился глупым взглядом.
— Это какой по счёту визит у тебя? — спросил врач и посмотрел на бумажку с синими размашистыми каракулями.
— Девятый, — ответил я, и сам себя тут же возненавидел, и рожей недовольно поморщился.
— Мгм. С нового года, правильно?
— Правильно.
Он бумажку в сторонку убрал, руки важно сложил пирамидкой и спросил:
— Феназепам принимаешь?
— Совсем немножко иногда, — сказал я и морду рукой почесал. — Когда опять накрывает.