Ещё страшнее вдруг сделалось.
В руках закололо, и ладони вспотели. А в груди всё меньше и меньше воздуха оставалось, сколько ни дыши.
— Скорая, двадцать девять, что у вас случилось? — диспетчерша безразлично спросила меня.
— У меня сердечный приступ, — сказал я, плюхнулся на диван и за грудину схватился. — Улица Декабристов, дом два, квартира семьдесят один.
— Лет сколько? — она ещё безразличней спросила, будто с издёвкой. — Год рождения какой?
— Девяносто пятый, — ответил я и громко вдохнул. — Пожалуйста, прошу, поскорее, а?
— Фамилия, имя, отчество. Номер полиса.
— Катаев Виктор… — и вдруг замолчал, скачок сердца в грудине словил и снова громко вздохнул. — Виктор Павлович. Двадцать восьмого декабря, девяносто пятого года рождения.
— Рост, вес?
И про вес, и про рост ей всё рассказал. А сам сидел и дрожал на нашем старом скрипучем диване и радовался, что Тёмка был на учёбе.
Корвалола глушил по сорок капель, валидола глотал несколько таблеток. Одну за другой рассасывал. На спину ложился, как в интернете учили, когда сердечный приступ, и тихонько лежал. Ждал, пока врачи зайдут через заранее открытую дверь в коридоре.
Бахилы даже стал дома держать. Чтобы грязными ногами по ковру нашему не шастали.
Тёмка бахилы нашёл в обувном ящике, когда убирался, рукой дрожащей охапку целую схватил и спросил меня:
— Бахилы? А это зачем?
— Да Олег в больницу как-то ходил, у него живот чего-то закрутило, — врал я и нервно чесал затылок. — Он, говорит, нате, возьмите, мало ли. Пригодятся, говорит.
Тёмка покосился непонимающе на синюю шебуршащую охапку и удивился:
— Для чего пригодится? Где?
— Нигде, Тём, — сказал я и бахилы у него выхватил. — Мусор пойду выносить и выкину.
Соврал ему.
Не выкинул, а получше спрятал, чтоб не нашёл. Чтоб больше лишних вопросов не задавал и меня на чистую воду выводить не пытался. Страшно было слабаком перед ним показаться. Ныть ему о болячках своих совсем не хотелось.
Врачи потом приезжали, в квартиру заваливались толпенью из трёх человек, на табуреточку заранее приготовленную садились и кардиограф доставали. Ватку обмакивали в стакане с холодной водой, которую я заранее приготовил, и грудь ею мне мазали.
— Вы нас ждали, смотрю? — врачиха ехидно спрашивала, разглядывая толстенную карточку с моими болячками. — Подготовились. И воду налили, и табуретки поставили. Не первый раз?
Я не успел ответить, как второй врач с ней встретился взглядом, громко зацокал и головой помотал.
— Не первый, — ответил он и руки важно сложил на груди. — Десятый уже, наверно.
— В больницу почему не ложимся? — спрашивала врачиха, склоняясь надо мной и заглядывая прямо в глаза.
— В кардиологию? — спрашивал я и корчился от холодных датчиков ЭКГ-шного аппарата.
— В неврологию. Паническая атака у вас.
Она выдёргивала розовую ленту с кардиограммой, смотрела на неё задумчиво, головой кивала, улыбалась, потом бумажку мне лицом поворачивала и говорила:
— У тебя всё нормально. Инфарктов, ишемии нет, блокад нет, фибрилляции нет.
Потом я надевал кофту, садился на диван, чувствовал, что всё уже прошло, а сам всё никак не мог успокоиться.
— А с этим-то что делать? — спрашивал я и будто тихонечко утопал в ванной горячего и тугого стыда, поглядывая на недовольные морды докторов.
— Вот тут лечить надо, — отвечала мне врач и пальцем в висок себе тыкала. — Всё, поехали давайте, а.