— Так мы же к иконе подходили, которая с учёбой помогает. «Прибавление ума» называется, забыл? Её ведь об учёбе только просят.
— Да? А я же не знал, Вить, — сказал Тёмка и в воротник моего пиджака вцепился холодными пальцами. — Я думал, что о чём хочешь можно просить. Прости. Поэтому, наверно, и не сработало. Поэтому, наверно, и плачешь до сих пор.
Я вдруг заулыбался, глаза рукавом вытер и сказал ему:
— Не сработало, Тём? Сработало ещё как.
И крепко-крепко его обнял, спину его дрожащую в старой серой жилетке сильно зажал своими руками.
— Знаешь, как сильно сработало? — спросил я и в глаза ему посмотрел. — Здесь же, рядышком со мной стоишь и не уезжаешь никуда. Вот же душевный покой и мир, который ты и просил. Всё ведь на месте.
Я вдруг над ним рассмеялся и за уши его тихонько подёргал:
— Глупый такой, не могу я, ух, батюшки. Даже икону у меня перепутал, ты посмотри, а? Уши отрастил, а ума-то всё нет, ой.
— Ну Вить, — он жалобно протянул, а сам заулыбался.
Я опять его обнял, по спине тихонько погладил и прошептал:
— Тише, тише, всё.
И так хорошо мне снова вдруг сделалось. Спокойно и сладко.
Великую долину будто снова нашёл.
— Тёмка! Я здесь, у нас в Верхнекамске, эту Америку сраную тебе подарю! Слышишь ты меня, нет? — я его ещё крепче к себе прижал, за ушком погладил и добавил: — Заяц ты мой… тупой… лопоухий… какой тупой-то, мамочки, сил-то моих нет, господи… батюшки.
— Вить? — зашептал Тёмка, прижавшись к моей груди. — Ты чего?
— Прости, прости, ладно? Сам я тупой. Врежь мне, хочешь? Ну?
— Не буду я тебя бить.
Тёмка подошёл к скульптуре балерины в далёком углу зала, посмотрел на её отломленный нос, шершавую белую поверхность её гибкого тела потрогал любопытной рукой и тихонечко заулыбался.
— Так на бал к тебе в школу тогда и не сходил, — сказал он с нотками сожаления в голосе.
— Так давай прямо тут и наверстаем.
Я вышел в самый центр просторного зала и глянул на белые переливы света в пышных люстрах. Так ярко сияли, что аж глаза заслезились. Неромантично совсем, свет бы потише сделать.
Я добежал до двери, щёлкнул выключателем и оставил гореть одну маленькую люстру в самом углу. Большущий зал сразу же зашептался полумраком, окна под бордовыми бархатными занавесками засияли оранжевым светом уличных фонарей.
— Темно, — прошептал я и, прикусив губу, осмотрелся.
Взглядом вцепился в световые приборы на маленькой сцене, заулыбался и к ним подбежал. Четыре высоких киловаттника, серые, с синими полосками, стояли на старых исцарапанных ножках, а на боку висели смотанные в толстенный клубок провода.
— Ты чего это? — он спросил меня осторожно и подошёл к сцене.
Я стянул моток проводов с одного прибора и стал искать розетку.
— Не боись, — сказал я. — Ты знаешь, что это Вадима приборы?
— Нет. Как это Вадима?
— Да он мне сам тогда сказал, что сдаёт их в аренду для ДК Ленина, когда у них всякие мероприятия тут проходят. Вон, смотри-ка.
Я заскрипел «головой» киловаттника и развернул её лампой в сторону Тёмки. На поцарапанный серый корпус ткнул пальцем и кивнул.
— Видал?
Тёмка пригляделся и прочитал вслух надпись, наспех намалёванную белой краской:
— Киносдвиг.
— Понял теперь? — довольно спросил я и потащил провод к розетке.
— Понял. Ничего себе.
— Ну-ка, зажмурься. Лучше вообще отвернись.
Тёмка руками глаза закрыл и заулыбался. Я воткнул толстый провод в розетку через переходник, и прибор в ту же секунду ярко вспыхнул строгим лучом тёплого желтоватого света. Башка у киловаттника вмиг раскалилась, я даже запах деталей и жжёной пыли почувствовал.