— Открывай, — сказал я и спрыгнул со сцены.
Он глаза открыл и осмотрелся, разинув рот. Стоял в полумраке огромного бального зала в ровном пятнышке рыжего света из студийной аппаратуры.
— Красиво как стало, — прошептал Тёмка. — Как будто и не в зале уже.
Я подошёл к нему поближе и хитро спросил:
— А где?
— Не знаю. На сцене как будто.
— На сцене, точно. А на сцене танцевать надо, понял? Вставай давай.
Я схватил его за руку, холодом его кожи обжёгся, а Тёмка ладонь дёрнул и смущённо опустил голову.
— Я же танцевать не умею, Вить, — он тихо сказал мне.
— Не ной. Как тогда, у меня дома. Помнишь? Хорошо ведь тогда танцевал?
— И кровь потом из носа пошла.
— На турник не будешь лазить, — усмехнулся я. — Давай, иди сюда.
Я опять протянул ему руку и почувствовал на спине жар киловаттного света. Хорошо светит, воздух вокруг только так раскаляет. На студии, когда несколько штук таких работают, весь павильон парилкой становится.
— Зафростить бы его, конечно, — пробубнил я и глянул в сторону прибора.
— Так пойдёт. Давай, как ты там хотел потанцевать?
А внизу как назло музыка вдруг затихла и аплодисменты загромыхали. Тамада что-то пробубнила в микрофон неразборчиво, и первый этаж опять музыкой громкой взорвался. Трубные инструменты сначала пошли, а потом и барабаны застучали.
— Сам бог потанцевать как будто велел, — он прошептал смущённо.
— Почему?
— Это же песня «Хочешь я в глаза» в исполнении Нины Бродской.
— Это которая в заставке у Букиных играет? — спросил я, а Тёмка кивнул. — Точно бог велел. Давай, хватайся за меня.
Наши с ним руки сцепились родным жгучим теплом, Тёмка вторую руку свою аккуратно мне за спину завёл, голову чуть-чуть опустил и так прямо замер. В самую грудь мне дышал дрожащим тёплым дыханием. Я чмокнул его в макушку, и затоптался на месте, и его легонечко дёргал за руки, чтоб понимал в какую сторону двигаться.
— Вот, видишь, как хорошо получается, — приговаривал я, и вдруг чуть ему на ногу не наступил. — Расслабься ещё немножко, ладно? За мной повторяй.
— Ладно, — он тихо ответил мне прямо в грудь, не поднимая испуганных глаз. — И так всегда за тобой повторяю.
И закружились мы с ним, как в вальсе в кадетской школе. Только в школе всё наигранно было, пусто и без души. Девку какую-то незнакомую хватаешь за талию, вертишься с ней по залу, на других пацанов с дамами смотришь вокруг. А у самого нигде ничего не ёкает, родным теплом сердце не согревается, кудрявым пухом в самый нос не щекочет.
То в одну сторону с ним повернёмся, и перед глазами весь зал пронесётся с белыми потрескавшимися колоннами, то в другую сторону, и окна с бархатными занавесками проплывут мимо нас. И полумрак вокруг приятный такой и тёплый, уютный, родной и домашний, и музыка с первого этажа сладкая льётся. Бьёт в самое сердце каждым слово и рифмами душу в бараний рог скручивает беспощадно.
— … кто тебе сказал? Ну кто тебе сказал? Кто придумал, что тебя я не люблю?
— Доволен, что ли? — я спросил его шёпотом и заулыбался.
— Доволен, — Тёмка так же шёпотом мне ответил и на меня посмотрел родными каштановыми глазками в переливах тёплого рыжего света.
— Ты представляешь, что мы сейчас с тобой танцуем под светом киловаттника, который, возможно, использовали на съёмочной площадке «Иронии судьбы» или «Вокзала для двоих»? Или вообще и там, и там?
— Да ну ты чего? Как это?
— Вадим как-то мне рассказал. Этот свет с Мосфильма ещё в советские годы привезли на казанскую студию «Тасма», ну, когда всё уже разваливаться начало. На «Тасме» у них киноплёнку, кстати, делали хорошую для всего Советского Союза. А потом уже какой-то ушлый мужик все световые приборы оттуда вывез, со студии, и сюда в Верхнекамск их привёз. А там уже они как-то к Вадиму в «Киносдвиг» попали. К вам в Моторострой. Не знал, что ли?