Всю жизнь, наверно, добрым словом буду его вспоминать. В Саратов если приеду, обязательно с ним повидаться хочу, гостинцев каких-нибудь привезу, и сынишке его тоже. Подрастёт уже, наверно, игрушек можно будет ему подогнать.
— Приезжай поскорее, ладно, Вить? — сказал Тёмка и опять громко выдохнул в трубку.
Я с него посмеялся:
— Ладно. Щас к машинисту сбегаю, скажу, чтобы поторопился.
Наш поезд постоял в Татищево две минуты, как проводница и обещала, и опять тронулся, опять в путь сорвался по бесконечной железной дороге. В окнах запестрили орешники, редкие лесопосадки и золотистые поля в объятиях жгучего солнца.
После разговора с Тёмкой я ещё одну сигарету выкурил. Не хотелось из прохладного тамбура опять в духоту нашего вагона нырять. Ноги ещё так сильно гудели, стопы будто стекляшками резало. И так жарко в берцах и неудобно, теперь ещё и больно стало.
Я убежал в туалет, дверь изнутри на замок запер, ногу на крышку унитаза поставил и развязал шнурки. Одну берцу снял, рукой внутрь залез и нащупал потную железную пластину в куче ошмётков картона и резиновых катышек.
— Сука, — вырвалось у меня.
Я вытащил вонючую мокрую стельку, кусочки картона с неё пообрывал и в мусорку их выкинул. Смотрю, а с пластины малюсенькие гвоздики вдруг посыпались, прям на металлический пол звонко упали и задрожали в болтанке нашего вагона. И ступня вся красная, а на пятке вообще один гвоздик впился в самую кожу. Я этот гвоздик вытащил, зашипел от боли, потёр пятку немножко и опять ногу на унитаз поставил.
К чёртовой матери выдрал железные стельки, весь картон оттуда повыкидывал и в унитаз это всё смыл. Обратно на ноги берцы надел, и сразу лучше стало, и не больно уже. То ли мне такие бракованные попались с гвоздями какими-то, а то ли так и было задумано. Чтоб до последнего страдал, чтоб служба мёдом не казалась. Она и так никогда не казалась, ноги-то зачем убивать?
— Журналы, газеты, шоколадки, напитки, — будто назло мне опять закричала бабулька с тележкой. — Журналы, газеты, шоколадки, напитки.
Она кое-как протиснулась в коридоре нашего плацкартного вагона и опять исчезла. Ещё, наверно, придёт, куда ж она денется? Жрать так захотелось, особенно после её криков про шоколадки. Так приятно дошираком и колбасой завоняло, нарочно, что ли?
Я сел за стол напротив девушки и зарылся в спортивной сумке. Комплект мыльно-рыльных казённых принадлежностей оттуда достал, бритвы всякие разные, носки, свёрнутые в комок.
Зелёную коробку сухого пайка со звездой вытащил, а потом обратно засунул. Не буду открывать, Ромке обещал привезти. Он по телевизору как-то увидел и захотел. У детей так бывает, дурость какую-то увидят где-то, услышат, а потом клянчат. Паёк его слопаю — расстроится. Я же обещал ему.
Вдруг так приятно луком и мясом запахло, а на самом дне сумки показался блестящий пакетик, а в нём ярко переливалось жиром и маслом румяное тесто. Я достал пирожок, который мне ещё та бабушка дала в Саратове, пакет развернул и здоровенный кусман оттяпал.
На весь вагон завонял. Зато хорошо резко стало, сочно и вкусно.
— Приятного аппетита, — девушка напротив сказала мне и опять уткнулась в кроссворд.
— Спасибо, — я пробубнил с набитым ртом еле разборчиво и ещё раз пирожок откусил, чуть с пакетом его не слопал.
Надолго пирожка не хватило, через два часа опять жрать захотелось. Чтоб в животе громко не урчало, руки на брюхо сложил и крепко к телу прижал. И сна ни в одном глазу не было, рано ещё, солнце вовсю в окна лупило назойливыми лучами.
А тут ещё эта бабка со своей шарманкой всё ходила и издевалась:
— Журналы, газеты, шоколадки, напитки. Журналы, газеты, шоколадки, напитки.