Света, что сиял в наших судьбах, как луч проектора для плёнки сияет. Движением и жизнью судьбу наполняя, самой сутью бытия и треском сонного кинотеатра. Когда в полумрак сладостный окунаешься, носом вдыхаешь приторный аромат и в мерцающих на экране картинках теряешься.
Так же и мы с ним терялись. В доме культуры посреди бального зала. Под светом прямо со съёмочной площадки. Под теми лучами, которые не одну историю любви осветили для миллионов сердец.
Под светом, который и наши сердца освещал.
Глава 11. "Хостинский Бродвей"
XI
Хостинский Бродвей
Хоста,
Август, 2017 год
Зелёная надпись «туалет свободен» путеводным огоньком сияла в самом конце коридора купейного вагона. Изумрудными пикселями переливалась и не давала мне затеряться в ночном полумраке душной болтанки. Поезд вдруг громко подпрыгнул, и ладони ошпарило чайным кипятком в гранёных стаканах с подставками.
— Сука, — вырвалось у меня.
Тёмка меня услышал и открыл дверь, на весь вагон ей заскрипел. Тугая дверь, старая, ручка на соплях держалась.
— Не обожгись, — предупредил я и чашки с чаем поставил на стол в белой скатерти.
Тёмка закрыл за мной дверь и опять к своим гирляндам прилип на окне, второй конец уцепил за железную вешалку и отошёл в сторонку полюбоваться.
— Красиво? — довольно спросил он меня и сел за стол.
— Красиво. Да, — ответил я и устроился напротив в пушистом бордовом бархате.
Ложка в стакане на всё купе загремела, когда поезд скорость набрал. Нервно зашарахалась об железный подстаканник и вклинилась в симфонию нашей дороги.
— Есть пока не хочешь? — я спросил Тёмку.
А он в окно уставился: с интересом глядел на смазанное месиво нашей дороги, чёрные силуэты деревьев на фоне потухшего неба разглядывал. На секунду вспыхнул мягким розовым светом и опять в полумраке гирлянд очутился, когда фонарный столб остался далеко позади.
— Тём?
— М? — он отлип от окна и на меня посмотрел.
— Есть, говорю, пока не хочешь?
— Не хочу пока. Потом.
И опять нос повесил, чаю осторожно хлебнул и поправил светильник над подушкой в углу. Совсем весь раскис после своих результатов. Не жил, не дышал, всё как будто терпел. Биение сердца терпел в груди, наш летний воздух, каждый закат со мной, рокот колёс под ногами и наше с ним беззаботное путешествие.
Я специально нам места в вагоне СВ взял, чтобы не делиться ни с кем, чтоб вдвоём могли побыть. Чтоб весь мир в иллюминаторе старого вагона только нам открывался, чтоб только для нас названия станций сияли, нам только путь до Хосты указывали и чтоб только нам встречные поезда своим грохотом выли в самое сердце. Чтоб он хоть отвлёкся немножко от грустных мыслей, чтоб ушки свои опять расправил и здоровым румянцем весь засиял. Чтоб у меня больше душа не болела, когда опять глазки его увижу несчастные и потерянные.
— Чай какой вкусный, — Тёмка тихо сказал и поставил стакан на стол. — Уютно так. Спасибо тебе.
И мне улыбнулся в полумраке светильника над подушкой, ярко, но немного натянуто, будто сам себя всё терпел и не мог разжечь огонёк на душе.
— Уютно, — повторил я. — Тележки со сладостями только не хватает. Да ведь?
— Мгм.
Тёмка опять потянулся к раскалённому стакану. Я аккуратно схватил его за ладонь, льдом его кожи на миг обжёгся и в глаза ему посмотрел. Оба с ним замерли в металлическом треске нашего вагона, в пряном чайном аромате и надоедливом ложечном звоне.
— Тём, — я прошептал, держа его за руку. — Оживи немножко. Ну ты чего?