Он головой тихонечко покачал и другой рукой стакан с чаем схватил. Меня всё не отпускал, дрожал едва заметно и пытался искренне улыбаться.
— Не могу, — ответил он. — Я очень стараюсь, правда. Прости, что столько ною, что плачу постоянно.
Тёмка освободил от меня свою руку и аккуратно чаю хлебнул. А вагон всё трясся и нёсся по шёлковому железу в ночную тёмную твердь. Ветром свистел за окном, хлопал дверями в соседских купе, противным скрежетом за уши дёргал. Темно за окном, ни огней, ни столбов, только луны бледная точка запуталась в облаках. Тёмкины гирлянды на окошке нам были солнцем: тёплым маленьким и на батарейках.
— Иногда на себя смотрю со стороны, и тошно становится, — сказал Тёмка и взглядом застыл в холодном окне. — Даже не понимаю, как так можно. Прям утопиться охота. А ничего поделать не могу.
И засмеялся тихонечко, а потом на меня посмотрел неловко.
— Чего ты? — спросил его я.
— Ничего. Просто ты меня ещё так разбаловал, конечно.
— Чем это?
Ничего мне не ответил, сел рядом со мной, руки на коленки сложил и весь сгорбился. Не смотрел на меня даже. На плечо мне обрушился, кудряшками своими мне подбородок защекотал и дрожащими руками в меня вцепился.
— Чем разбаловал, ну?
— Тем, что такой добрый ко мне, — он ответил и тяжело вздохнул. — И я просто уже так к этому привык. Воспринимаю тебя, как должное. И постоянно себе напоминаю, что ты, что… то, что у нас есть, это ведь… Кроме как благом самым настоящим, и не назовёшь.
Я с него посмеялся негромко, моську его рукой обхватил и прямо в глаза ему посмотрел.
— Чего ещё выдумываешь? — я сказал ему с улыбкой. — Опять тебя понесло, да?
А он из моих рук вырвался и опять на меня плюхнулся, всё не хотел со мной взглядом пересекаться.
— Не выдумываю, — произнёс Тёмка. — Не за что меня было такими подарками судьбы закидывать, не сделал я ничего. Не заслужил. А по итогу ты всё равно со мной, и все эти два года…
Он вдруг замолчал, задумчиво нос почесал и продолжил:
— Даже больше, чем два года. Раньше как будто так легко не дышалось. И спокойно так не было. И как будто даже… Не знаю, Вить.
Он опять на своё место вернулся, подушку белую взбил и поплотнее к стенке прижал, чуть светильник в углу не загородил. Спиной к подушке прижался и на сиденье своё залез, согнув коленки.
— Договаривай уж, — тихо сказал я. — Что как будто? Как будто что?
— Как будто ничего уже в жизни и не надо, — ответил он мне и плечами пожал. — Потому всё уже есть.
Наше маленькое купе на миг вспыхнуло розовым тёплым светом, пока поезд мимо фонаря за кустами орешника проплывал. Мягким бархатом засиял, белыми полотенцами в плетёных боковинах, занавесками с цветочками на тугой резинке. И снова всё стихло, опять только солнце наших гирлянд светило. Тёмкины задумчивые глаза в полумраке и стук колёс в самом сердце. В каждом ударе, в каждом вздохе будто весь прописался.
Я скинул грязные потные кроссовки и сел по-турецки напротив Тёмки. Он разогнулся и ко мне поближе придвинулся, руку свою на мои спортивные штаны положил и в глаза мне посмотрел. Сидел в мягком шёпоте гирлянд на окошке, в ночном мраке леса за его холодным стеклом.
— Можешь мне только одно пообещать? — он спросил меня с дрожью в голосе.
И вдруг сорвался в глубокую пропасть, не голосом уже говорил, а шёпот кое-как выдыхал, шёпот, который почти что терялся в стуке колёс.
— Пожалуйста, — Тёмка произнёс еле-еле и ещё крепче меня за штанину схватил. — Если вдруг когда-нибудь надоем. Если устанешь. Если сил больше не будет меня терпеть. Ты только скажи, ладно, Вить? Я лучше пусть поплачу, пусть убиваться буду, но хоть обманутым не останусь, ладно? Ты ведь родной, ты ведь обманывать не будешь меня, да ведь?
— Никогда не буду обманывать, — тихо вырвалось у меня.