Мы с Тёмкой кивнули.
— Правильно, правильно, — повторил мужик. — Верхнекамск в сердце, скажи. Да?
И опять громко заржал.
Оставил нас около пансионата недалеко от берега моря. Белая пятиэтажка под голубой крышей с большими буквами «Аквамарин». По шумной дороге неспешно проезжали машины, проплывали тихонько под сочным пухом зелёных деревьев. У входа пальмы росли, невысокие, обгрызенные, пожелтевшие немного, как на той фотографии из детства.
— О, там вон ночной клуб, — Тёмка радостно воскликнул и ткнул пальцем в сторону вывески недалеко от главного входа. — Сходим, что ли, потом?
— Есть охота, — проворчал я. — Какой уж клуб. Пожрать бы где-нибудь.
Мы с ним оставили вещи в номере, ничего даже из сумок не вытаскивали, и сломя голову попёрлись на берег море смотреть. Сегодня купаться точно не будем, холодно, ветер с ума сходил, волны такие, что башку всю проломит. Наплаваемся ещё.
Тёмка в своих кроссовках громко захрустел мокрой галькой и шумно вдохнул солёный запах бездны, аромат тухлых водорослей и разлагающихся моллюсков носом втянул. Замер на фоне серого поцелуя неба с водой и на меня даже не смотрел. Весь затерялся в неспокойной пенистой глади. Далеко в море уходил плесневый обгрызенный пирс, бетонной разбитой змеёй разрезал шумные волны и заманивал чаек на свою гниющую тушу. Людей совсем не видать: то ли пляж непопулярный какой-то, то ли и вправду все штормов испугались и купаться никто не осмеливался.
— Вонь чувствуешь? — Тёмка спросил меня, подобрал гладкий камушек и швырнул его в море.
— Чувствую.
— Знаешь, что это?
— Знаю. Тухлые моллюски. Рапаны всякие, или как их там называют, — ответил я и пожал плечами.
Он на меня удивлённо глянул и сказал:
— Ого. Ты откуда знаешь?
— С мамой отдыхали, когда семь лет было. И потом ещё раз приезжали годика через три.
Ветер громко развылся, так сильно засвистел, что Тёмка даже прищурился, когда на меня глядел. Его кудряшки шелестели неспокойным пухом, а сам он стоял и еле заметно дрожал. Я схватился за воротник его джинсовой куртейки и пальцами шустро побежал по пуговицам.
— Ты чего делаешь? — он спросил меня испуганно, в руки мои вцепился и огляделся опасливо.
— Жарко тебе, да? — съязвил я. — Десять дней с соплями хочешь проваляться?
И последнюю железную пуговицу прямо у самой шеи ему застегнул.
— А сам-то, — буркнул Тёмка и схватился за краешек моей чёрной олимпийки.
Я застегнулся и руки в карманы засунул, взглядом вдоль берега побежал далеко-далеко. Вдоль серой холодной гальки бежал, среди шёпота пенистых волн, гнилых пирсов, сложенных шезлонгов и белых ржавых столбов с истрёпанными зонтами. Как паруса, эти зонты развевались, громко хлопали пожелтевшей старой тканью на ветру и грустили, что никто сегодня под ними не отдыхает и от солнца не прячется.
Бабушка в халате и белой шляпке с широкими полями за ручку с внучкой гуляла, камушки и ракушки с ней собирала. Остановилась на минутку, взгляд в море закинула и замерла в шёпоте волн. Ненадолго замерла, пока девочка опять звонким голоском её не встревожила.
— Вон там город видишь? — я спросил Тёмку и ткнул пальцем в горную гряду, что уходила далеко в самое море.
— Вижу, — ответил он мне и руку ко лбу приложил.
— Это Адлер.
— Был там?
— Да, был. Когда семь лет было, с мамой там отдыхали. В доме жили у какого-то профессора. У него прям не дом был, а целый замок.
Мы с Тёмкой прогулялись поближе к пирсу и уселись на здоровенный плоский камень недалеко от воды. Так близко к морю сидели, что с приходом волны каждый раз боялись, что ноги намочим.
— Нас тогда должны были заселить в гостиницу «Татьяна», — сказал я. — Мы ещё так обрадовались, подумали, ого, совпадение какое, прям как наша Танька. Приехали по адресу, который нам дали, а там гостиницы никакой нет и не было никогда.