И налички с собой, как назло, никакой не осталось, и не купить никак эти несчастные шоколадки и напитки. И журналы тоже не купить, так бы хоть газетную бумагу пожевал. Она вкусная, наверно, пахнет ведь приятно, аппетитно даже.
В голове будто нарочно сплошняком мысли и воспоминания о еде вспыхивали. О том, как из кадетской школы возвращался по вечерам домой, как мама застолья и посиделки с нашей роднёй устраивала, как готовила вкусно. У неё так точно не голодал никогда. Газеты грызть не мечтал с голодухи. Слова даже такого не знал.
Голодуха.
До чего себя довёл, а? Мама бы отругала.
Глава 2. "Домой"
II
Домой
В одиннадцатом классе, когда перестал уже оставаться на ночь в интернате и опять домой начал ездить, возвращался, весь измученный после занятий, в старенькой буханке. Сорок минут трясся из Моторостроя на другой конец Верхнекамска в сторону Проспекта Победы, на междугороднюю трассу выезжал, мимо белёсых бескрайних полей проносился рядом с военным полигоном в Кимжах.
В родной частный сектор у Лагерной приезжал и выходил на обгрызенной остановке без крыши. После автобуса всегда холодно было, даже в ноябре, печка уже не греет, плечи сами зябко вжимались в бархатный чёрный китель или зимний бушлат. Смотря в какой день что носил.
Шапку пушистую со звездой поправлял и шагал по обледенелым нечищеным дорогам среди невысоких домишек в белых пушистых шубах. Розовыми возбуждённым закатами любовался, запах растопленных бань и жжёных листьев вдыхал, собачьи песни слушал вдали, в берцах из военторга шагал мимо магазина «Айсберг» у остановки. Сигареты иногда туда заходил покупать. Первое время боялся, думал, узнает ещё кто, расскажет, что кадет местный заходит постоянно за куревом. Думал, родителям ещё нажалуются, опять развоются про одно и то же, про здоровье и про рак лёгких.
Никто ничего не говорил. То ли плевать всем было, а то ли взрослым меня уже считали, поди разбери.
Как-то раз один пацан зелёный в магазин зашёл и тут же вышел, нос свесил и громко шмыгнул.
Сигарету в зубах у меня увидел и спросил:
— Дядь, закурить не дадите?
Пиздюк двенадцатилетний. Ещё дядей меня назвал. Стоял и смотрел на меня сопливой мордой.
— Не оперился ещё, — я бросил ему с насмешкой и довольно затянулся.
Он опять шмыгнул и захрустел снегом в сторону остановки.
— На, одну только, — я сказал ему вслед и протянул открытую золотистую пачку.
Сам таким же был, так же ходил стрелял, когда старшаки долго Стасу с Олегом ничего подогнать не могли. То ли дефицит, то ли денег не было.
— Самим курить нечего! — одиннадцатиклассник Вавилов из третьего взвода говорил нам за воротами школы. — Ещё на вас тратиться. Всё, гуляй.
Шли и гуляли. Три двенадцатилетних шкета в пухлых камуфляжных бушлатах на размер больше положенного. По дворам шараёхались, каждый ларёк облазили, всё сигареты искали, где поштучно, где подешевле.
Где вообще троим пацанам ростом под метр пятьдесят хоть что-нибудь продадут.
В выпускном классе, ещё до нашей с Тёмкой встречи, домой как-то раз приехал после занятий. За столько лет в интернате даже забыл это чувство, когда в будний день после уроков под вечер возвращаешься в автобусе. Домой. Не в кубрике душном спать буду, а в своей комнате, где всю жизнь спал, ещё до кадетской школы. В квартире неподалёку, которую мне мама купила, чтоб перед глазами не маячил, ремонт ещё шёл. Так бы туда сразу поехал.
У нас в тот день тётя Катя гостила со своей дочкой Аней. Моя ровесница, тоже в одиннадцатом классе училась, скромная такая и тихая, на меня всегда поглядывала украдкой, когда к нам приезжала. Я её этого взгляда с доброй улыбкой как огня боялся, глазами шарахался от неё и в своей комнате закрывался. Непонятно, на что только рассчитывала.
— Ты уж только, когда тётя Катя придут с Анькой, форму не снимай, ладно? — мама попросила меня за день до застолья. — Пусть посмотрят, какой ты у меня красивый, похвастаться дай мне маленько.