Мы с Тёмкой добрели до здоровенной бетонной туши какого-то обрушившегося старого ограждения, протёрли рукой холодную поверхность и уселись на неё. Внизу, на самом дне оврага, бурлила речка Чвижепсе, так громко и ярко бурлила, радугой переливалась у самого берега и наполняла воздух освежающей прохладой. Я даже курить перестал, надоело воздух такой шикарный портить. Об подошву старых грязных кроссовок сигарету затушил и окурок в карман засунул. Не буду при Тёмке здесь мусорить, разноется ещё, скажет, что природу обижаю.
Тёмка кивнул в сторону гор, в сторону железных зубочисток радиовышек в зелёном бархатном ковре, и сказал:
— Потом-то уже гор насмотрелся. Там знаешь, какие горы красивые, в Калифорнии? Обалдеешь. Горный хребет Сьерра-Невада.
— Почему Невада? — удивился я. — Там же Калифорния?
— Невада рядышком. Там этот хребет и до неё тоже идёт. Через весь штат почти извивается. Там и такие горы есть, зелёные, с лесом, с соснами, с секвойями. А есть и скалы под снегом, как тут, на Красной Поляне.
Я негромко посмеялся и стал потешно болтать ногами, чтобы грязь немножко стряхнуть с пыльных кроссовок после долгой прогулки по лесу.
— Чего смеёшься? — спросил он меня и вытер пот со лба.
— Да ничего. Ты про Красную Поляну сказал, и мне кое-что вспомнилось. Олег туда как-то ездил в прошлом году. На экскурсию катался, прямо туда, в горы, на самую вершину. Две тыщи метров или больше. Роза Пик вроде называется.
— Да, знаю, — кивнул Тёмка, подобрал камушек с пыльной сухой земли и швырнул прямо в овраг.
— Им экскурсоводша затирала, что, типа, мировая общественность увидела, что Россия может проводить большие масштабные мероприятия, вроде Олимпиады, и после этого Запад решил нас обложить санкциями.
Тёмка удивлённо вскинул брови и засмеялся:
— Серьёзно? Прям так сказала?
— Мгм. Именно из-за этого и обложили, как же. Больше-то не из-за чего.
Он громко хлопнул себя по шее и прибил надоедливого комара, глянул на ладонь с малюсенькой капелькой крови, об шорты свои вытер и спросил:
— И что Олег?
— Поржал, говорю же. Они у меня, конечно, тупенькие, но не настолько уж. Мы этим тупорылым вяличием никогда не болели, если что. Хоть и в кадетской школе учились и всего этого патриотического экстаза нам с головой хватило.
— Я, кстати, этому всегда удивлялся, — признался Тёмка. — Ну, что вы учились семь лет в школе с военным и патриотическим уклоном, а такие адекватные вроде в этом вопросе выросли. С пеной у рта про колорадские ленты не орёте. А у нас в обычной школе ребята есть, которые всей этой дрянью после четырнадцатого года заболели. Отупели, что ли? Хрен их знает.
Я потянулся в карман за сигаретами и вдруг резко себя одёрнул. Потерплю ещё, не стану лесную прохладу и приятную сладкую влажность для нас убивать тугим синим дымом.
— Мы как-то всегда от этого абстрагировались, что ли, — сказал я и нервно заёрзал руками, курить так сильно хотелось, жуть прям. — Я к этому всегда относился, как к школе с каким-то военно-спортивным уклоном. А домой приходил, и всё, сразу другой человек. Как-то эту всю камуфляжную мишуру за дверью умудрялся оставлять.
Тёмка молча закивал и с улыбкой посмотрел в зелёную бархатную даль, взглядом проводил ленивое туманное облачко над оврагом.
— Правильно делал, — сказал он и пожал плечами. — Все бы так.
— Знаешь, что я заметил, Тём?
Он посмотрел на меня, прищурив один глаз от яркого солнца, и с улыбкой кивнул, мол, чего ты заметил?
— Заметил, что чем дальше человек, простой, обычный самый человек, гражданский человек, от всей этой военной тематики, тем больше он к ней тянется.
— Правда, что ли? — удивился Тёмка.
— Да, да. Точно тебе говорю. Больше всех воевалка чесалась у учителей, которые приходили в гражданском, без формы. Вечерние новости нам пересказывали, на какие-то политические темы с нами пытались рассуждать. А нам, ну, большинству пацанов во взводе, вот вообще побоку это всё было. У всех только одно на уме.