Всю жизнь так мной хвасталась. В восьмом классе когда учился, когда занятия отменяли и школу закрывали из-за сильных морозов, позвонил ей как-то на работу и сказал, что сейчас к ней приеду. Денег на автобус до дома с собой не было.
Приходил к ней в горгаз в центре города, у Московского рынка, в её маленьком кабинете садился и в телефон играл, уроки делал.
Каждые пять минут в кабинет к ней кто-то бегал, а она постоянно одно и то же повторяла:
— Вот, это сын мой. Мой Витя.
— Маленький такой, а уже воюет, да? — одна тётка с лошадиным лицом как-то раз пошутила и засмеялась.
Целый день мною хвасталась перед всеми. После девятого класса я как-то свой выпускной альбом стал искать, хотел посмотреть фотографии ребят, которые в ПТУ всякие и колледжи после кадетки ушли. Достал альбом из ящика в комнате на втором этаже, а он весь измятый какой-то был, покоцанный, угол один весь затрепался.
На работу его таскала, всем там показывала мою фотографию в чёрной парадной форме и в здоровенной фуражке не по размеру. Всё хвасталась мной перед подружками своими горгазовскими.
— Вот, это сын мой. Мой Витя.
Часто хвасталась, иногда даже надоедало. Однажды меня попросила постоять с ней на остановке возле работы в мороз, подождать, пока начальница с мужем на машине подъедет и подвезёт её до горгаза.
— Постой уж со мной, ладно? — говорила она, поправляя мне погоны с золотистыми буквами «КК» на плечах зимнего чёрного кителя. — Пусть посмотрят, какой ты у меня красивый.
Стоял и ждал, и показывал всем, какой я «у неё красивый». Стеснялся стоял, краснел солёной закатанной помидориной, а всё равно стоял, как на показе мод, переливался красными полосками и сверкал звездой в пушистой шапке.
И в тот день, когда тётя Катя к нам с Анькой пришли, тоже похвастаться мной всё хотела. Давно с тётей Катей не виделись, редко она к нам приезжала, в Екатеринбурге жила, родню в Верхнекамске иногда навещала.
Собрались в тот вечер за столом у нас на первом этаже: я, мама моя, тётя Катя и Аня. Отца не было, с работы ещё не пришёл. Сидели салатами чавкали, о жизни разговаривали, о новых завозах шмотья на рынке и о горгазе. Про бабусек противных всяких сплетничали с маминой работы.
И я, как дурак, в чёрном парадном кителе сидел и потел за столом и зимний салат лопал, чуть не заговнялся весь. И ведь не снимешь, и не переоденешься, мама же попросила. Посиди, говорит, в форме, пусть посмотрят, какой ты красивый у меня.
— Вот, это сын мой. Мой Витя.
Анька ещё сидела напротив с аккуратными своими косичками, на меня смотрела робко, украдкой и улыбалась. Рукой даже помахала как будто один раз, или мне показалось.
— Будешь? — спросил я её и миску крабового салата ей протянул через весь стол.
Анька тихонько головой замотала, локон волос поправила и тихо ответила:
— Нет, спасибо.
— Ты если оголодала, ты скажи, лады?
— Лады, — повторила она и взглядом испуганным где-то потерялась.
Не то жрать хотела, не то в туалет, хрен её разберёт. Мялась, как баба, честное слово, нет, чтобы напрямую сказать.
— Вить, а расскажи-ка нам, куда вы там ездили недавно? — задорно спросила меня мама и ещё по рюмке водки разлила себе и тёте Кате.
Я обглодал зажаренную куриную ножку, масляные пальцы салфеткой вытер и ответил:
— На полевые сборы.
Тётя Катя радостно повторила и посмотрела на свою Аньку:
— На полевые сборы, как интересно, да? Слыхала, Ань? А что вы там делали, Вить?
— По лесу бегали, — я пожал плечами и соку глотнул. — Флаг чужой команды захватывали.
— Интересно как, да, Ань? — тётя Катя спросила дочку и ткнула её локтем в плечо.