— Ты только единственный, кто сразу всё понял, — он сказал мне с улыбкой. — Не смеялся ни разу, вопросов дурацких не задавал, ничего мне даже не говорил. А мог бы. Такой, как ты, точно мог бы. Спортивный весь, красивый, подтянутый. Здоровый.
Он руку свою резко отдёрнул, головой замотал и стал что-то искать. Высохшую корягу у нашего камня подобрал, постучал по ней три раза и поплевался.
— Тьфу-тьфу-тьфу. Господи. Прости, пожалуйста. Совсем дурак, а. Надо ведь додуматься.
Я посмеялся над ним и похлопал его по холодной спине. А он всё с корягой сидел, как дурачок, вцепился в неё дрожащими ручонками крепко-крепко.
Море опять солёным взрывом бабахнуло, две волны столкнулись у пирса и сожрали друг друга в пенистом танце. Ненадолго всё стихло, а потом опять с новой силой завыло, ветром закружилось над водной гладью. Похолодало немножко, но солнце ещё пекло, лучами своими отчаянно согревать нас пыталось, сушило дохлые водоросли на камнях и выброшенных на берег несчастных медуз.
Я достал из рюкзака жёлтую пачку сигарет и закурил, в который раз уже свежий морской воздух разрушил синим туманным ядом. Тёмка на кармашек рюкзака покосился и усмехнулся тихонько, тонкими пальцами аккуратно книжку свою достал. Захрустел аппетитно обложкой и пробежался по страницам из ароматной газетной бумаги, буквами на мгновение замелькало перед глазами. Потом опять книжку закрыл и на коленках у себя оставил, опять на море отвлёкся задумчиво. А на обложке красным цветом мерцало и переливалось в лучах солнца название книжки на фоне снежного пейзажа.
«Когда навоется метель.»
Я зажал сигарету губами и взял в руки книжку, открыл её где-то ближе к концу. Сколько раз её уже видел, сколько читал, сколько перечитывал даже, всё никак не мог осознать, когда он всё успевал своими лапками весь этот текст набирать? Я ведь всё время с ним, всё время на виду друг у друга, а он всё равно в тайне от меня умудрился такой талмуд накатать.
Я зацепился взглядом за строчки на самых последних страницах и прочитал про себя:
»… наблюдал с детским каким-то интересом за янтарным пением гирлянд на заборе, лай собак сквозь толстенное стекло слушал, метельный фейерверк из снежинок разглядывал. Меня одного в полумраке моей комнаты оставил мёрзнуть на этом скрипучем холодном полу. И так подойти к нему и обнять его захотелось, сжать покрепче, что есть сил, чтоб запищал весь и просил отпустить, а потом защекотать его и на диван свой старый повалить, зацеловать всего, чтоб глупости больше всякие не спрашивал, чтобы сам всё понял уже наконец…»
Тёмка посмотрел на меня с любопытством и спросил:
— Чего? Читать тебе резко приспичило, да?
Книгу у меня из рук выхватил и обратно сложил, карман рюкзака закрыл на замок, чтоб я не залез.
Я затушил сигарету о камень и сказал:
— Просто не понимаю иногда, а зачем это всё? Для чего? Про что? Для кого?
— Ты о чём?
Я молча кивнул в сторону рюкзака. Про книгу, мол, вот о чём.
— Я думал, ты поймёшь, — Тёмка ответил и пожал плечами. — Ты же сам говоришь, что не любишь, когда всё дотошно объясняют, когда всё разжёвывают.
— Всё равно не понимаю. И знаю ведь, что ты не ответишь, да? Ушастый? Хитрый ушастый графоман кудрявый. Да?
Я посмеялся и по голове его потрепал, Тёмка весь засмущался и взгляд в сторонку увёл. В карман своих джинсов залез и три одинаковые монетки достал, сверкнул пятаками в лучах яркого солнца и мне протянул в дрожащей ладошке.
— Чего? — спросил я его удивлённо. — Чего ты мне монетки суёшь?
— Спроси, — сказал он. — Если не знаешь, если не уверен, если есть вопросы — спроси.
— А у тебя что, с собой?
Он достал из рюкзака Книгу перемен в чёрной обложке и положил себе на колени. Я засмеялся над ним и покачал головой. И ведь таскает её в рюкзаке, и в поездку с собой даже взял!